Одержимость Тиграна. Невеста брата (СИ) - Любич Ася - Страница 33

Как он отреагирует?

Что скажет Тигран?

Примет ли? Обрадуется ли? Или… насторожится? С его прошлым, с его контролем, с этим одержимым "ты — моя" — примет ли он нас?

А если нет?..

Если он не поверит. Если не захочет. Если просто уйдёт — тогда я…

Я уеду.

Найду, куда.

Поступлю, доучусь. Возьму подработку. Потом декрет.

Буду расти этого ребёнка — сама.

И буду вспоминать Тиграна. Мой шторм. Мою одержимость. Мою боль и любовь — всё сразу.

С тем теплом, на которое способна только женщина, что прощала больше, чем следовало.

________________________________________

Скрип.

Тихий, едва уловимый, но мне хватает, чтобы открыть глаза.

Первое, что я чувствую — запах.

Гранатовые розы.

Мой любимый. Острый, сладкий, тёплый.

И огромный плюшевый медведь заслоняет собой половину палаты. За ним — он.

Тигран.

Он ставит дары на диван.

Но на лице у него — не радость. Не облегчение.

А напряжение. Жесткое. Угрюмое. Давящее. Такой он бывает, когда возвращается после тяжелых переговоров.

— Это дары мне забрать с собой в могилу? — спрашиваю.

Он даже не вздрагивает.

— Это ты нас с цыганами путаешь. Они с собой всё забирают. И почему ты решила, что я пришёл тебя убивать?

— Ну… ты напряжённый.

— А каким мне быть, когда ты чуть не умерла, вместо того чтобы подумать о ребёнке?

Я моргаю. А потом усмехаюсь.

— Если бы я знала… Хотя нет.

Всё равно бы прыгнула.

— Аня! — обрывает он. Резко, зло. Но это злость на страх.

— Не ори, — шепчу. — Видишь же, как мне плохо. И потом… ты у меня уже есть. А с ребёнком я ещё не знакома.

Он неожиданно смеётся. Настоящим, хриплым, как будто впервые за много дней.

Пододвигает стул, садится рядом. Смотрит на меня долго. Так, что становится неловко.

— Придётся нам пережить ещё одну твою свадьбу.

Теперь смеюсь я.

Тихо, осторожно. Больно. Но всё равно тепло.

— Получается, ты можешь иметь детей… — шепчу.

— Получается, могу, — отвечает он просто.

— Ты… рад?

Я стараюсь не дышать, пока он молчит. С его характером он может сейчас предложить ДНК-тест или вообще отстраниться.

Но он говорит:

— Я в шоке, если честно. Я думал, ты будешь принадлежать мне одному. А теперь тебя придётся делить… с кем-то ещё.

— Охо-хо, бедный. Несчастный. Ну так и быть… помоешь посуду — и вечерний минет тебе обеспечен.

Он усмехается. Поднимает руку, проводит пальцем по моим губам.

Я ловлю его и чуть прикусываю. Он хмыкает.

— Отдыхай, Ань. Если что — звони сразу.

— Стой, — дёргаю его за рукав, не давая уйти. — Полежи со мной.

— Ждал, когда попросишь.

— Сволочь, — шепчу. Он снимает кофту, ложится рядом, аккуратно обнимает, прижимая к себе.

Между нами тишина.

Спокойная. Без паники. Без претензий.

Он рядом. Лежит на боку, одной рукой обнимает меня за талию, другой осторожно гладит по волосам, будто успокаивает кого-то, кто и не просил быть успокоенным.

Я не двигаюсь.

Даже дышу тише, чем обычно — просто потому, что так хорошо.

Так по-настоящему спокойно.

Не бурно, не страшно, не как тогда — в подсобке, в темноте, с грохотом двери и с дрожащими коленями.

Сейчас — тишина.

И я в ней — как в коконе.

Мне комфортно с ним.

Непозволительно комфортно.

С тем самым Тиграном, который мог однажды разбить мне лицо о стену, а потом — поцеловать так, будто я его спасение.

С тем, кого я боялась, кого ненавидела, кто стал для меня самой страшной опасностью… и самой светлой близостью.

Я вспоминаю.

Первый день в магазине. Её. Точнее — себя, той. Растерянной, в дешёвой одежде, с глазами, полными страха. А он — как грозовая туча. Молчаливый, с глазами цвета чая и холодом, который обжигал хуже кипятка. Запах табака. Кожаная куртка. Жесткие линии скул. Он смотрел на меня, как на нечто несоразмерное миру, который он контролирует.

Я помню, как не знала — уйти или остаться. Как сжимала руки за прилавком, когда он заходил, не зная, что боюсь и хочу одновременно.

Потом — та ночь. Та, после которой я стала другой. Не сразу — но точно. Ночь, когда он впервые дотронулся до меня не как хозяин, а как мужчина, с болью, с яростью, с таким отчаянием, которое невозможно сыграть. Поцелуй — не ласка, а почти пощёчина. Боль — не наказание, а признание. Тогда я думала, что сломаюсь. А оказалось — это был момент, когда я начала меняться.

Потом было всё.

Запах гранат. Слезы на холодном кафеле. Паспорт в огне. Его крик. Его пощёчина. Моя ненависть. Его ревность. Его брат. Его сыновья, которые стали для меня не просто чужими детьми, а болью его сердца. И мои слёзы. Горькие, детские. Когда казалось — я не справлюсь.

Но я справилась.

Я прошла через это. Через страх, через боль, через одиночество и недоверие. Через его молчание и жестокость, через свою упрямую любовь и слабость. Через предательство, смерть, прощение. Через всё.

И если бы меня сейчас спросили — хочу ли я пройти это снова? Хочу ли я снова пережить унижение, ту ночь, те недели в клетке, тот страх, когда брат держал на нас пистолет, когда казалось — всё кончено…

Я бы, наверное, закатила глаза. Пошутила бы. Сказала что-нибудь колкое.

Но внутри — знала бы точно.

Да.

Потому что всё это привело меня сюда. В его объятия. В эту постель. В эту точку, где мне впервые по-настоящему спокойно.

Где я — его.

И где он — мой.

Навсегда.

Я бы всё это прошла. Снова.

Через страх. Через боль. Через кровь и ложь.

Лишь бы оказаться здесь.

С ним. В этой палате.

Беременная.

Живая.

Любимая.

Он вдруг замирает, тихонько целует в висок, будто почувствовал, о чём я думаю.

— Ты себя нормально чувствуешь? — спрашивает. Голос — низкий, хриплый, немного сонный.

— Рана пульсирует, но мне хорошо, — шепчу в ответ, не открывая глаз. — Даже слишком.

— Это плохо?

— Это… страшно. Потому что я не хочу, чтобы заканчивалось.

Он ничего не отвечает. Только прижимает меня крепче.

И этого — достаточно.

— Я не откажусь от сыновей, — говорит он вдруг.

— Я этого и не жду, — открываю глаза, смотря на его серьезный профиль.

— Я думал… Сказать им про Камиля. Всё. Но, знаешь… пусть лучше ненавидят меня, чем мать.

— Почему они должны тебя возненавидеть?

— Я разведусь с ней. И заберу их. Разрушу их привычный мир. И потому что ты будешь в нём. Станешь им новой матерью. Так что нас ждёт весёлая жизнь.

— Тебе не кажется, что это жестоко, отбирать детей у матери.

— Она сможет их видеть, но жить они будут с нами.

— Похоже, пуля зря прошла навылет, — бормочу. Он смотрит строго, но уголок его губ всё же дёргается.

Я понимаю: да, всё сложно.

И да — теперь нас уже не двое.

— Очевидно мне предстоит применить весь свой педагогический талант, чтобы найти общий язык с двумя подростками.

— Ань.

— Что?

— Я люблю тебя.

Нежность топит с головой, в груди образуется горячая патока, которая растекается по венам, заставляя прослезиться.

— А я тебя, мой одержимый Тигран.

Эпилог.

— Кто бы мог подумать, что я буду сидеть на трибуне в этом дурацком шарфе, — раздражённо бурчит Тигран, не отрывая взгляда от поля. Шарф действительно нелепый — ярко-синий, с гербом команды, за которую теперь играет наш младший. Он смотрится на нём почти комично, но, честно говоря, я люблю, когда он такой — ворчащий, поглощённый, но рядом.

Однажды я шла в сторону дома и случайно заметила, как Мурад гоняет мяч с соседскими мальчишками. Он двигался сосредоточенно, точно, ни разу не взглянул по сторонам. Тогда во мне что-то сжалось. Я подошла, спросила — хочешь попробовать по-настоящему? Он промолчал, пожал плечами. Но не отказался.

С этого, наверное, и началось.

Мое предложение заняться этим профессионально и послужило толчком в наших отношениях.