Осколки Протокола. Пенталогия (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 220

Блин, что‑то я становлюсь сентиментальным…

– Тихо, тихо, – я протянул руку, и геллхаунд тут же сунул под нее свою массивную башку. – Спокойно, блохозавр. Я тоже рад тебя видеть.

Геллхаунд снова заворчал, ткнулся носом мне в шею, лизнул забрало шлема. Язык оставил на визоре мокрый след, и я машинально протер его тыльной стороной перчатки. Поднял забрало и потрепал пса по загривку, чувствуя под шерстью знакомую текстуру. Синтетические волокна, армированные углеродным волокном, под ними – наверняка металл. Милая псина, способная выдержать автоматную очередь.

– Удивил ты меня, псиноморф, – проговорил я, качая головой. – Ты как вообще здесь очутился? Откуда?

Вопрос был, конечно, риторическим. Пес не мог ответить – не словами, во всяком случае. Но он будто понял, что я спрашиваю. Склонил голову набок, посмотрел на меня этим своим «ну ты чего, дурак, что ли?» взглядом, и снова ткнулся мордой в грудь.

– Полагаю, могу предложить объяснение, шеф, – ожил в голове Симба.

– Ну, попробуй.

– Геллхаунд – частично кибернетический организм. Его нейроинтерфейс включает модуль навигации и отслеживания. С высокой вероятностью, после вашего разделения в башне «ГенТек» он использовал записанный во время поездки активный трек, чтобы вернуться к точке, где мы реквизировали транспортное средство.

Я нахмурился, вспоминая. Интересно. То есть, его системы записывали маршрут, автоматически, в фоновом режиме, даже когда псина сидела в ящике?

– Дальше – предположительно, он взял след, – продолжал Симба. – Обонятельные рецепторы геллхаунда значительно превосходят человеческие и даже собачьи. Ну, в смысле те, что у обычных собак. Даже с учетом прошедшего времени и погодных условий он мог отследить наш маршрут от багги до убежища по остаточным запаховым маркерам. После чего – ждал.

Я на миг завис, переваривая информацию. Как‑то совсем забыл, что геллхаунд – не просто собака. Не просто верный пес, который бежит за хозяином по запаху. Он – машина. Частично, но машина. С нейроинтерфейсом, модулем навигации, кибернетическими имплантами. С процессором, способным обрабатывать данные быстрее, чем человеческий мозг.

Как и я сам, если подумать.

Может, поэтому мы и нашли общий язык? Два киборга, две твари, застрявшие между миром живых и миром машин. Не совсем люди, не совсем роботы. Что‑то третье, чему и названия‑то нет…

Охренеть. Даже представить сложно. Все это время, пока я был занят своими проблемами, одинокий геллхаунд, слишком дружелюбный для того, чтобы нести службу и приговоренный к утилизации, искал меня. Брел по разрушенной Москве, подвергался хрен знает каким опасностям… Охотился на крыс и мутантов, прятался от патрулей, караулил вход в убежище.

И ждал, когда я вернусь.

Геллхаунд заворчал, требуя внимания. Я наклонился, потрепал его по затылку, почесал за ухом. Пес блаженно прикрыл глаза, завалился на бок, подставляя брюхо. Задняя лапа задергалась в воздухе – рефлекторно, как у обычной собаки.

– Соскучился, да? – пробормотал я. – Я тоже, блохозавр. Я тоже.

Странный момент. Странное место для него. Посреди разгромленного убежища, среди трупов и следов бойни – я сидел на полу и гладил собаку. Мутировавшую, кибернетизированную, способную разорвать человека в клочья за пару секунд – но все равно собаку. И на душе было… не знаю. Не то чтобы хорошо. Но как‑то легче. Будто часть груза, давившего на плечи, вдруг исчезла.

– Антей, что там у тебя?

Голос Рокота в наушнике вырвал меня из минутного оцепенения. Резкий, напряженный.

– Мы слышали шум. Возню какую‑то. Ты в порядке?

Я встряхнулся. Реальность навалилась обратно – тяжелая, беспощадная. Трупы в тоннеле. Сорванные двери. Запах крови и смерти…

– Да нормально, – ответил я, поднимаясь на ноги. Колени хрустнули, мышцы запротестовали. Сколько я тут просидел? Минуту? Две? Ощущение было такое, будто час прошел. – Встретил старого друга.

Пауза. Непонимающая тишина с той стороны.

– Друга? – осторожно переспросил Рокот. – Какого друга?

– Долго объяснять. Потом.

Снова пауза. Я почти видел, как Рокот хмурится, пытаясь понять, что происходит. «Друг» в разгромленном убежище, где, по идее, все мертвы? Звучит как бред. Или как ловушка.

– Так что, – наконец спросил он, – там не все мертвы?

Я обвел взглядом тоннель. Тела у стен – скрюченные, неподвижные. Гильзы на полу, следы крови на кирпичной кладке… Следы боя. Следы отчаянного, безнадежного сопротивления.

– Я еще не спускался вниз, – медленно проговорил я. – Но, судя по всему – да. Там все мертвы.

Геллхаунд зарычал, подавшись вперед, и тут же послышался щелчок. Тот звук, который я могу идентифицировать однозначно.

Звук снятого предохранителя.

– Не дождешься, урод.

Голос прозвучал с лестницы. Хриплый, напряженный…

И почему‑то чертовски знакомый.

В лицо ударил свет налобного фонаря.

– Шаг в сторону. Руки в гору. Медленно. Без резких движений.

Геллхаунд взорвался рычанием. Развернулся, припал к земле, готовый броситься. Шерсть на загривке встала дыбом, клыки обнажились – длинные, острые, способные прокусить кевлар.

– Тихо! – рявкнул я. – Сидеть! Нельзя!

Пес замер. Рычание стало тише, но не прекратилось – низкий, вибрирующий звук, от которого по спине бежали мурашки. Он смотрел на лестницу, на силуэт в темноте, и каждой клеткой своего тела говорил: только дай команду, хозяин. Только скажи слово.

Я медленно поднял руки. Развел в стороны, показывая пустые ладони. Винтовка осталась на полу – там, где я ее выронил, когда блохозавр на меня прыгнул.

Потом так же медленно начал поворачиваться.

На лестнице стоял человек. Массивный силуэт в тактическом снаряжении, тяжелый пулемет направлен мне в грудь. Лицо скрыто тенью, но я уже знал, кого увижу. Узнал по голосу. По массивной фигуре. По манере держать оружие – слегка расслабленной, но уверенной.

– Гром?

– Антей?

Мы произнесли это одновременно. Синхронно, как по команде. Два голоса, слившиеся в один удивленный возглас.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Гром – недоверчиво, настороженно, не опуская пулемет. Палец на спусковом крючке, ствол направлен мне в грудь. Я – с облегчением, которое, наверное, было написано у меня на лице.

Гром. Живой. Значит, не все погибли. Значит, кто‑то выжил.

– Антей, – повторил Гром медленно. Будто пробовал мое имя на вкус, проверяя, не обманывают ли его глаза. – Охренеть. Ты откуда взялся?

– Издалека, – я позволил себе усмешку. – Длинная история.

Гром не опускал оружие. Смотрел на меня, щурился. Изучал – лицо, позу, снаряжение. Искал признаки подвоха, ловушки, обмана. Правильно делал, в общем‑то. В наше время осторожность – не паранойя, а необходимое условие выживания.

Потом он перевел взгляд на геллхаунда. Пес по‑прежнему рычал, припав к земле. Мышцы под синтетической шкурой перекатывались, готовые к прыжку.

– И какого хрена тут делает геллхаунд?

– Это… – я замялся на секунду, подбирая слова. – Моя собака.

– Чего, блин?

– Моя собака, – повторил я. – Ну, типа того.

Гром уставился на меня. Несколько секунд молчал, переваривая информацию. Выражение лица было такое, будто я сообщил ему, что научился летать.

– Твоя собака, – медленно проговорил он наконец. – Геллхаунд. Боевая тварь, которая жрет людей на завтрак. Твоя. Собака.

Я пожал плечами. Насколько это было возможно с поднятыми руками.

– Это еще одна длинная история.

– У тебя, я смотрю, все – долгая история.

– Есть такое. Можно руки опустить? Затекли уже.

– Где мы с тобой встретились? – контрольный вопрос? Это Гром правильно.

– На заброшенном заводе, – тут же ответил я. – Я зачистил мутантов, которые осадили вас в цеху. Потом мы пошли на первую базу. Север очень злился, что ты притащил меня. Могу еще рассказать, как мы ходили на мясную станцию, отбивались от людоедов, прорывались назад на технике, и как я чертовски рад тебя видеть.