Старый, но крепкий 9 (СИ) - Крынов Макс - Страница 8

Убийца обмочился бы, если бы было, чем.

Агония продолжалась не меньше вечности. А когда начала стихать, над головой прозвучал спокойный голос:

— В следующий раз будет хуже. Скажи, ты сведущ в алхимии?

Слова с трудом толкались сквозь сухое горло:

— Нх… Нет…

— Верю. Тогда раскрою тебе маленький секрет. Ты знал, что в человеке есть те же эссенции, что и в лучших зельях? Нет, не надо коситься на меня, Валлис. Я не ведьма из сказки, я не собираюсь пускать тебя на эликсиры, и вопрос этот поднял для другого. В общем, в человеке есть эссенции, и если у тебя есть навык, есть опыт, с ними можно взаимодействовать.

Валлис сумел разглядеть метрах в пяти силуэт лежащего на земле Зипуна и понял, что надеяться придется только на себя.

— Не знаю, для чего ты это говоришь, — просипел практик. — Да, я Валлис. Ты ищешь меня из-за того, что произошло в Циншуе? Клянусь, я даже не трогал того зельевара!

— Знаю, — кивнул страшный пацан. — Но не строй из себя чистую невинность. Ты трогал остальных — булочника из Фейляня, пятерых подпольных варщиков из Чжаоюня, и многих других. Кого-то за компанию, кого-то — по приказу начальства.

Тут ликвидатор Дома понял, что их с напарником слили давно.

— Ты считаешь, что виноват исполнитель, но так ли он виноват? Если правая твоя рука по твоему же приказу тянет из ножен кинжал, отсечешь ли ты ее?

Парень улыбнулся уголком рта.

— О, так ты философ! Знаешь, философ, я слышал о традиции, ходившей во времена самураев: когда самурай доставал меч без намерения пустить его в ход, он резал себе палец. Эта ситуация чуть иная, чем с исполнителем и человеком, который выписал приказ на убийство, однако это не мешало человеку наказывать себя. Ты спросишь: «Зачем?» А я отвечу. Это для того, чтобы преподать себе урок. Чтобы когда самурай тянул клинок в следующий раз, он делал это не для того, чтобы побахвалиться отличным металлом и ковкой, или напугать кого-то, а имея четкую цель убить или покалечить. Мне кажется, это добавляло людям серьезности.

Поганец отложил в сторону опустевшие рюкзаки и после недолгого молчания произнес:

— Мне эта традиция кажется хорошей. Правда, редкий человек станет причинять себе боль преднамеренно: тушить о себя сигареты, или там вериги носить. Зачастую урок человеку преподают другие люди.

Валлису не понравилось сравнение. Ничем хорошим от него не веяло. И самое скверное — чуйка, которая обычно вытаскивала практика из самых разных жоп, сейчас лишь тоскливо выла.

— Парень, я более, чем уверен, что мы можем разойтись мирно, — попытался он снова достучаться до странного подростка.

Тот энергично кивнул:

— Верно! Не каменный ведь век, и не в пещерах живем: всегда можно найти выход и договориться. Только один вопрос: чего же вы раньше мирно не расходились?

— Потому, что я — дерьмо, как ты это уже понял, — заговорил Валлис торопливее. Голос практика стал глубже, он заговорил с таким жаром, что сам поверил в свои слова. — Но ты ведь не такой! Слышишь? Мир огромен, чтобы в нём потеряться, и тесен, чтобы мы еще хоть раз друг на друга наткнулись. Мы же не дикари, да? Да ведь, парень? Мы умеем говорить, а значит, сможем и договориться. Или просто… Да! Давай просто разойдемся. Хочешь денег? Считай, ты победил, чисто по фактам победил, уделал нас, как младенцев. Там, в рюкзаках должны быть кошельки, бери их. А вдобавок я отдам тебе все, что припас на старость, в захоронках больше спрятано.

Убийца сделал паузу, пытаясь поймать взгляд подростка, но тот смотрел, как на рыбу в пруду. По взгляду не понять, чего хочет.

Валлис сглотнул появившуюся слюну, смачивая горло, и продолжил:

— Я сам годами обманывал себя. Думал, что сделаю еще заказ, и все. Но всем чем можно тебе клянусь, парень, вот этот последний заказ — и я завязываю. Честное слово. Куплю домик у моря, буду рыбачить. На небо смотреть. Просто жить. Жадность меня попутала, парень. Крайслеры предлагали мне выйти на заслуженный покой, но эта работа, грязная работа, она как наркотик: ты уже почти что свободен, ты уже почти что чист, ты уже почти что другой человек… но вдруг не хватает денег на что-то, и этот «последний раз» тянется и тянется. Я оглянуться не успел, как «вот-вот» превратилось во «всегда». Но теперь я завяжу!

Подросток слушал, не перебивая. А когда Валлис замолчал, выдохнув, парень медленно покачал головой.

— Верю в твои слова, но так же верю и в то, что ты о сказанном забудешь через сутки. Скажи, у тебя есть семья?

Врать после испытанных ощущений не хотелось. Вдобавок ко всему Валлис больше не называл практика «пацаном» даже мысленно: в серых глазах получилось разглядеть безучастность, которую жертвы часто видели в его. Даже если бы парень был психом, получающим удовольствие от чужой боли, его можно было переубедить, раскачать на эмоции, пообещать привести к тем, кто отдает приказы. А тут — будто делает не слишком приятное, но необходимое дело.

— Да, — выдохнул он сквозь сухое горло, надеясь, что сказанное смягчит сердце паренька. — Жена и дочь.

Практик нараспев продекламировал:

— Щиплет газ пороховой, слёзы в уголках глазниц

Из-за встречи роковой не увидишь близких лиц

Пёр по жизни до конца, честный труд ты порицал

Лез из кожи вон, чтоб доказать себе, что не овца

А в сухом остатке что? Осталась доча без отца…

Практик на пару секунд прервался, а потом буднично спросил:

— Как выглядит твоя дочь?

Стихи Валлиса не впечатлили, и отвечать на столь простой вопрос он не спешил. Если практик хочет найти его семью, помогать в этом не нужно.

— Это ведь простой вопрос, — с сочувствием сказал пленивший его практик. — Белокурая такая, с кудряшками. Улыбается еще так забавно. Помнишь же?

Валлис похолодел. Изнутри поднимался настоящий ужас, стискивал сердце ледяными когтями. Каждый, кто ходит под смертью, мысленно готов к тому, что однажды проснется в такой обстановке, как сейчас, но семья…

— Не беспокойся, ты меня неправильно понял, — поспешил успокоить парень. — Я не трону непричастных и даже искать ее и твою жену не буду. Я просто хочу, чтобы ты закрыл глаза и подумал о них. Хочу, чтобы ты вспомнил и жену и дочь. Представь, что они рядом. Вообрази их так ярко, как только можешь, и когда сделаешь это, сообщи мне. И лучше бы тебе не врать.

Валлис сделал, как велено. Почему-то вообразить близких получилось так ярко, будто они на самом деле здесь. Жена — сидит в бежевом платье рядом с ним, и если протянуть руку, можно коснуться ее. Дочь… Дочь же обнимает свою тряпичную куклу и смотрит на папу, насупив брови.

Веки почему-то потяжелели так, что поднять их стало невозможно. Зато воображаемая картинка налилась еще более яркими красками.

— А теперь подумай о том, сколько чудесных мгновений упущено, — вкрадчиво сказал адепт. — Сколько счастливых часов никогда не станут реальностью. Ты каторжно убивал, чтобы обеспечить семью, почти не проводил с ними время, откладывая жизнь на потом, чтобы в какой-то момент заработать кучу золота и начать проводить с ними дни напролет. Но момент почему-то не приближался, тебе все время было не до родных. И вот сейчас ты понимаешь, что уже никогда не поднимешь дочь на руки, не коснешься жены. И в этом виноват ты сам. Каково тебе?

Валлис не видел и не чувствовал, как адепт коснулся его груди и потянул на себя разноцветные нити эссенций. Как ловко двигая в воздухе пальцами, маленький практик какие-то нити рвал надвое, развеивая в воздухе оторванную часть, и засовывал обратно оставшееся. Какие-то сплетал одни с другими, а часть выпалывал напрочь. Что-то доставал, вливал собственную Ци и прятал обратно под кожу.

Если бы Валлис стал свидетелем этой операции, он бы мог изрядно повредиться умом — мало кто останется в порядке, проснувшись, к примеру, на открытой операции сердца. Увы, Валлис всего этого не видел и не ощущал, как в его голове, откликаясь на каждое действие кошмарного ткача, происходят изменения. Как жутковатый адепт с равнодушными глазами лезет пальцами прямо в душу, перекраивая ее по желаемым лекалам.