Старый, но крепкий 10 (СИ) - Крынов Макс - Страница 40

— Любопытно. А что же случилось с недоваренным зельем?

Пожимаю плечами.

— Не пропадать же добру. Я превратил его в пятьсот более слабых и простых эликсиров, которые пошли на усиление лучших из собравшихся защитников Крепости. На солдат Вальтеров, на ополченцев и высокоранговых практиков. Все ресурсы были направлены на удержание обороны.

Говорить, что зелье было нормальным, и я просто использовал чужие ресурсы, не хотелось. После подобной дерзости бог размажет меня по полу.

— Мне почему-то кажется, что вы просто решили использовать предназначенный мне ресурс.

Не то чтобы ему кто-то что-то скажет, если он убьёт меня без всяких дерзостей…

Тишина повисла на долю секунды, а потом толпа позади меня зашептала.

— За подобный проступок убить мало!

— Тише! Этот человек сделал много для Крепости, и я не думаю…

— Подумать только, красть у самого Гуань-ди!

— А людей в недзуми вы превратили тоже ради удержания обороны, Китт⁈ — зашипел кто-то за моей спиной. На такое я уже обернулся, но говорившего не узнал. Зато узнал знак Дома Крайслеров, вышитый на его ханьфу. — Чего смотришь, подонок⁈ Думал, никому не будет дела до твоих проделок? Нет, Дом провел эксгумацию, всевозможными способами проверил тела на проклятия, подмену и алхимию и выяснил, как лучшие люди этого филиала стали так называемыми «недзуми»!

— Так что это получается, братцы? — растерянно спросил сотник из гарнизона Крепости. — За превращением людей в тварей на стене тоже так называемый «герой» стоит?

Теперь меня уже никто не защищал. Гвалт нарастал, как лавина. В меня летели обвинения одно нелепее другого: в краже артефактов, в тайном сговоре с монстрами из Диких земель, в порче алхимических бомб, которые Вальтеры «заложили по всем правилам». Именно меня пытались выставить крайним в том, что вместо уничтожения всей орды бомбы убили всего лишь несколько сотен зверей. Кто-то невесть с чего припомнил попорченный прошлогодний урожай на полях к югу от города.

Голоса сливались в ядовитый хор, где обиды, зависть и желание прикрыть свою задницу находили идеальную мишень — меня. Окровавленного, воняющего гарью и смертью раненого практика, который возразить не мог. Не тогда, когда обвинения летят одно за другим, а оправданий никто не слушает.

Впрочем, оправданий и не было. Я стоял и слушал весь бред, чувствуя, как кривая, неуправляемая улыбка снова тянет мои губы.

В голове пронеслось, что собравшиеся только «он потоптал моих гусей» не кричат.

Гуань-ди, устав от гвалта, поднял руку:

— Довольно. Вы все жаждете высказаться и добиться справедливости. Это достойная цель, поэтому я выслушаю каждого, кого почту достойным аудиенции. Но слушать вас я стану по отдельности. А теперь, будьте добры, покиньте этот зал. Китт Крайслер, останься.

Никто не осмелился перечить. Толпа, еще минуту назад кипящая ненавистью, теперь молча, почти бочком, стала двигаться к выходу. Я легко читал их лица: видел облегчение от того, что сейчас будут спрашивать не с них. Жгучую зависть («почему он?»). Леденящий ужас проштрафившихся перед аудиенцией наедине с богом.

Монахи, задержавшиеся командиры и солдаты — все поспешно покидали помещение.

Двери захлопнулись с глухим стуком. В огромном зале остались только он и я.

Я был уверен: подслушивать не станет никто. В храме наверняка есть артефакты для этого, как и дыры в стенах или способы затаиться в тенях. Но вряд ли кто-то станет подслушивать Гуань-ди. Дураков здесь не держали.

Рука пульсировала тупой болью. Рик отлично поработал, но все же мне нужна полноценная операция. Вот будет номер, если его усилия были напрасны, и лечение мне не понадобится…

А Гуань-ди смотрел мне в глаза. Его внимание, до этого распыленное на всю толпу, теперь сконцентрировалось на мне одном, и я чувствовал себя как под громадным микроскопом. И будто этого мало, говорящее со мной существо словно скидывает маску, перестает даже в малости притворяться человеком, и я едва удерживаюсь, чтобы не побежать на подгибающихся ногах к выходу из храма.

А дело в том, что сидящий на троне Гуань-ди расслабился и абсолютно перестал сдерживаться. Словно снял маску, которая должна была прикрывать людей от него, и на меня волной хлынула древность, которую он за той маской прятал.

Он не изменился ни капли — то же равнодушное лицо, те же пустые глаза, вот только я видел сидящий на троне труп, который каким-то невероятным образом жил! Дышал, говорил и попирал саму смерть!

Прожитые века шуршали песком у меня в ушах, перед глазами проносились обращаемые пустынями поля. Я чувствовал лишь отголосок отголоска тех веков, что давит на Гуань-ди, но пожелай он обратить хотя бы на миг всю эту тяжесть против кого-то, она мгновенно превратила бы того в прах. Ему даже оружие не нужно, чтобы сражаться и побеждать! А уж если возьмёт в руки оружие…

Будто понимая, о чем я думаю, Гуань-ди слегка изогнул губы. Только ассоциации были со скалящимся черепом, либо с цзянши, ходячим мертвецом. Будто мне сама смерть улыбнулась.

Вся стойкость, вся смелость, которые я смог в себе найти, будто смело тем самым вековым песком. Я словно не перед человеком стоял, а на краю пропасти. Даже не стоял — прыгал на одной ноге в паре сантиметров от края, да еще и в ладоши хлопал. В ладошь.

А кривящий губы Гуань-ди тем временем скучающим тоном произнес:

— А ты крайне занятный, человек с двумя судьбами.

После таких слов я похолодел ещё сильнее. Хотя, казалось бы, куда сильнее? Я и так не уверен, что не умру сегодня.

Я выпрямился, насколько позволяла боль в боку и та адская пульсация в руке. Смотреть прямо в эти бездонные, равнодушные и древние глаза было невозможно, но я заставил себя хотя бы на долю секунды поглядывать в них, каждый раз ощущая тяжесть стоящих за тем взглядом эпох. Бравада? Желание показаться лучше, крепче, чем я есть? Или действительно крепость духа?

— Если вы считаете, что я живу двумя жизнями, то вас ввели в заблуждение, — хрипло сказал я. — Все мои поступки прозрачны и не имеют двойного дна. Я… — здесь прокашлялся, прочищая горло. — Я сразу признался, что потратил зелье на солдат. Что до остального… — через силу ухмыляюсь, вспоминая всю грязь, что на меня вылили. — Я не виновен в том, в чем меня пытались обвинить. Заговоров не строил, и недзуми на стене — не моя работа. На меня клевещут из-за ненависти и страха, плетут интриги и пытаются очернить.

— Действительно думаешь, будто меня беспокоят ваши мелкие дрязги? — Голос бога был тихим, задумчивым, будто он говорил сам с собой. — Я оставил тебя лишь потому, что давно не встречал таких, как ты: людей, поглотивших чужую жизнь. Не просто Ци, как медитирующий практик во время медитации берет силу взаймы у мира. Не силу, как животное во время поедания другого животного, а жизнь! Представляешь? Целую судьбу. Мне всегда было любопытно, что чувствуют люди, которых магия Императора выдернула из-за грани, оживила. Не расскажешь, что вынес ты, Китт Крайслер, просматривая память человека из иного мира? Что понял? Чему научился?

Холод пробежал по спине. Гуань-ди будто на самом деле видит людей насквозь. Получается, и про зелье мог узнать…

А с чего я думал, что в этом мире нет техник чтения мыслей или какого-нибудь «всезнания»? Мужчина, который некогда вышел к моему костру, тоже знал обо мне куда больше, чем следовало. Только вот сидящее передо мной существо ошибается. Я — не Китт Крайслер! Я…

…

…

Собственное имя вспомнилось спустя пару мучительно-долгих секунд, а прозвучало вовсе чуждо. Сергеев Георгий Владимирович. Кажется.

— Я никого не поглощал, — нервно возражаю.

— Полагаешь, я ошибся? О нет, я вижу тебя насквозь. Ты — подросток, волею высших сил проживший жизнь старика за те минуты, пока твое тело умирало и воскресало под воздействием силы императора, да не посетит больше великий наш мир. Или, быть может, чужая жизнь и память оказались сильны настолько, что теперь тебе кажется, будто ты — старик, вселившийся в тело подростка? Тогда ответь мне: почему, обладая памятью, опытом, знанием иных путей, ты, в этом юном и полном сил теле, все еще жалкий практик третьего ранга? Почему не перевернул этот мир? Почему не вознесся куда выше?