Старый, но крепкий 10 (СИ) - Крынов Макс - Страница 42

— Сейчас, парень, омою руки, — пробормотал мужчина и окунул ладони в тазик с розоватой водой. — Ложись пока на эту кушетку, простыни только сменили.

— Битва все еще идет?

— Идет, — отозвался целитель устало. По руке вновь прошлись знакомые волны энергии. Кликнув санитара, целитель попросил у него промочить бинты обеззараживающим составом, а потом повернулся ко мне и добавил. — Благо, напор ослаб и слизня уже добили, а дерево то сковали геоманты. Духовные твари лезут сюда нехотя — либо хозяин их больше не направляет, либо сил у того хозяина нету. Наши уже сами вылазки делают, отлавливают отбившихся, зачищают подступы. Пятеро целителей за стеной, но, как видишь, — он кивком указал на стену с телами, — не всегда удачны вылазки, и целители не всегда успевают. Однако, думаю, дня за три всех прикончим. Если, конечно, снова какая подмога из глубины Диких земель не вывалит.

Разговор не мешал целителю работать. Тощие пальцы, светящиеся мягким золотистым светом, коснулись белой плоти, а потом — погрузились в нее.

Боль, которую до этого глушили шок, адреналин и обезболивающее заклинание, хлынула с новой силой. Я вцепился здоровой рукой в край кушетки, комкая простынь, стиснул зубы, чтобы не закричать, но все равно застонал. А целитель работал, целитель лечил. Неприятность и болезненность процедуры с лихвой компенсировались эффективностью: мужчина легко находил уцелевшие мышцы, сухожилия, сосуды и соединял их, сращивал и ускорял регенерацию. Там, где мог, обращал гниение и ожоги вспять. Я чувствовал, как под его пальцами плоть пульсирует, борется и побеждает заразу.

— Плохо, ой плохо, — вопреки увиденному бормотал целитель. — Рука-то ладно, руку мы за пару недель приведем в порядок, но энергетическое тело я уже поправить не смогу. Чем таким тяжелым тебя приложило? Ядро аж потрескалось!

— Эликсиром восстановления Ци, — мрачно сказал я.

Со своей стороны тоже, как мог, подстегивал процесс. Энергия утекала из ядра рекой, со жжением текла до руки и ускоряла регенерацию.

— Понятно, — кивнул целитель, не спрашивая, сколько конкретно эликсиров я выпил и зачем вообще это делал. Все понимали, зачем. Когда можешь закончить жизнь в зубах твари, или товарища из тех зубов спасаешь, как-то не до экономии сил и не до выбора средств.

Наконец, все было закончено. Целитель остановил распространение чужеродных эссенций, а потом выжег их потоком чистой силы. Потом вытер пот со лба и блестящей лысины и принялся бинтовать руку длинными, пропитанными пахучим составом полосами ткани. Бинты были тугими, давящими, но прохладными (это я почувствовал, когда мне грудь бинтовали, рука не чувствовала абсолютно ничего) и с чем-то обезболивающим, потому как рука перестала ощущаться, будто ее заморозили.

— До полного восстановления далеко. Нужно наращивать мышцы, следить, чтобы нервы восстановились как надо, потом заниматься кожей. Мертвую плоть я стабилизировал, но удалять не буду — как понял, у тебя есть склонность к самовосстановлению, вот и посмотрим, насколько сильная. А энергосистема, как уже сказал, полный швах: каналы повреждены, местами сожжены. Если сейчас будешь использовать техники — доломаешь организм окончательно, так что даже не думай. Завтра утром придешь, долечим, укрепим и посмотрим, насколько все плохо, а пока — никаких техник! Вообще никаких. И рукой шевелить тоже не вздумай. Понял?

Я кивнул, с трудом поднимаясь со стола. Рука в бинтах ощущалась как деревянная.

— Спасибо.

Он лишь махнул рукой, уже отворачиваясь к следующему стонущему раненому.

Я вышел.

На Крепость наползал вечер. Небо на востоке наливалось синевой ночи. Воняло едкой гарью от алхимических бомб, на брусчатке и домах хватало отметин от кислоты, огня и техник, но Крепость выстояла. Формально даже победила. Но победного ликования я не слышал. Приглушённо разговаривали дежурные у костров, стонали люди в госпитале за спиной, да в окрестных зданиях.

Люди сидели у огней, молча глядя в пламя, лежали прямо на земле, укрывшись чем попало. Торжества на лицах не было. Единственные, у кого в глазах горел хоть какой-то огонь — храмовники, деловито сновавшие туда-сюда. У них был повод для радости. Их бог вернулся.

Мне вдруг стало не по себе. Мои собственные подвиги, напряжение, риск — все это внезапно обрело горький привкус ненужного героизма. Оказалось, все, что требовалось — просто продержаться, пока в храме закончат ритуал. А я выкладывался, рвал жилы, старался и прыгал через голову, чтобы в итоге оказаться в долгу, да ещё и на грани потери единственного настоящего союзника.

Настроение было пакостным, тоска обнимала, душила. Но переиграть я не мог.

Я миновал открытые настежь ворота Крепости и вышел на дорогу, ведущую в Заставный.

Лагерь ополченцев теперь походил на огромный, стихийный лазарет под открытым небом. В шатрах, в палатках (и даже между ними, на брошенной на землю грубой дерюге) лежали люди.

С края лагеря, из-за последнего ряда палаток, доносились четкие, ритмичные звуки: глухой удар заступа о каменистую землю. Я дошёл до края лагеря и невольно замер.

За лагерем, на покатом склоне, поднимавшемся к лесу, трудились практики. Горожане, охотники и простые мастеровые — те, у кого еще остались силы рыли длинные, ровные траншеи, ряд за рядом. Уже в вырытые ямы опускали темные тела, аккуратно укладывали плечом к плечу. Работа шла без слов, только скрежет железа о каменистую землю, тяжелое дыхание, да изредка — сдержанная команда. Размеренный и тревожный в своей упорядоченности процесс. Цена нашей «победы».

А ведь этих потерь можно было избежать, если бы монахи сообщили о ритуале, и если бы Гуань-ди напрягся бы и немного помог.

Я отвернулся и побрел прочь, к воротам Заставного, стараясь не смотреть как на грязных, усталых людей с лопатами, так и на безмятежные лица мертвецов. Почему-то именно я, выложившийся до предела и чуточку больше, чувствовал вину за то, что выжил. Гуань-ди плевал на смерти и спокойно говорил, что помогать людям он больше не будет, погонит человечество «становиться сильнее», а я внутри корчился от стыда и винил, винил себя и винил.

Когда я медленно вошёл в городские ворота, вечер плотно окутал Заставный. За уличными фонарями сегодня некому было присматривать — горели они неохотно, через один, бросая на булыжную мостовую пятна жёлтого света.

Город был внимателен и тих — будто ребенок, которому любящий старший брат рассказал страшную сказку, прежде чем уйти и выключить в комнате свет. И теперь малец боится и двинуться, и закрыть глаза, прислушивается к каждому шороху и молится, чтобы поскорее вернулись из гостей родители.

Я брёл, почти не разбирая дороги, и мысли меня посещали самые плохие. Да ещё и рука в бинтах висит плетью…

Окна филиала Крайслеров горели ровным, спокойным светом. Видимо, где-то я свернул совсем не туда, потому что до особняка можно было дойти по главной улице.

А может, наоборот — куда надо свернул?..

Остановился, поразмыслил минуту и решил, что в особняк, где меня ждут только пустые комнаты и чужая роскошь, идти совершенно не хочется. А здесь, судя по свету, есть люди. Кто-то, кто, возможно, ещё не клянет меня в каждой неприятности и не смотрит как на прокаженного.

А может, наоборот, именно здесь находится тот неожиданно появившийся Крайслер. Наверняка полный сил и до самой задницы нафаршированный артефактами.

Что ж, дуэль будет логичным завершением этого долгого и отвратительного на события дня.

Я криво ухмыльнулся и толкнул дверь.

Внутри пахло слабым, едва уловимым ароматом сухой лаванды — от саше, что лежали сверху на полках. Сами витрины были пусты: перед битвой мы выгребали и раздавали абсолютно всё, что могло пригодиться, а выставленные здесь образцы были не только дорогими, но и полезными, так что тоже отправились в дело.

У прилавка, склонившись над раскрытой книгой, сидели двое.

Старшего я узнал сразу. Вэй, тот самый продавец, что встретил меня в первый день. Сейчас он сидел, подавшись вперёд, и тыкал пальцем в раскрытую книгу.