Измена. По нотам любви (СИ) - Соль Мари - Страница 2

Я с упоением за ним наблюдаю. За тем, как он бережно трогает раму руля. Точно также он трогает клавиши, перед тем, как сыграть. Точно также он трогает всё! В том числе и меня. Перед тем, как…

Включается радио. Новости кончились. И диктор с радостью объявляет, что далее следует «Дискотека 90-х». Открывает её мой любимый трек, «Гости из будущего». Помню, я очень любила эту группу, и даже постер висел на стене.

— Без тебя нет меня,

Ты волнууууешься зряяаа…, — поёт Ева Польна.

Артур выключает звук радио. Я знаю, что он ненавидит «попсу». Причём, в его понимании попсой является всё абсолютно. Всё, кроме классики! Вот её он готов слушать денно и нощно.

— Заблудиись в моих снах,

Улыбнииись мне в отвеет, — продолжаю я петь.

— Уль, не пой! — возражает Артур. Он терпеть не может, когда я пою. А петь я люблю! Пускай, с его слов, обладаю отсутствием слуха.

— Ты послушай, какие слова, — отвечаю я с чувством, — Я с тобой! Я — твоя! И для меня не секрет, без меня тебя тоже нет.

Всё это я произношу в форме стиха, великодушно щадя его слух.

Артурчик задумчиво хмыкает:

— Вот с этим согласен.

— С чем? — я смотрю на него, склонив голову на бок.

— Что без тебя нет меня, — произносит мой муж, неотрывно следя за дорогой. Густой тёмный чуб надо лбом чуть спадает. Он стрижётся не слишком коротко. Оставляет бакенбарды, плавно переходящие в контур щетины у него на лице. Мягкие волосы, в которые я так люблю погрузить свои пальцы…

— Там наоборот, — поправляю его, — Сначала без тебя нет меня, а потом…

— Ну, я так и сказал! — возражает Артур, — Без тебя нет меня.

— Без тебя, — отвечаю с нажимом.

— Нет меня, — продолжает он фразу.

— Меня! — тычу пальцем в себя.

— Нет! — усмехается он, становясь по-мальчишески дерзким, — Меня.

— Ну, почему ты всё время споришь, Артур? — говорю я с обидой, — Почему не взять и не согласиться?

— Не согласиться, — повторяет конец моей фразы. Отчего меня аж корёжит!

— Я сейчас укушу тебя!

— Нельзя сейчас, я за рулём, — хохоча, он косит на меня тёмным глазом.

— Тогда потом! Напомни мне, — сцепляю я руки на груди.

Артюша ведёт языком по губе:

— Потом я и сам покусаю тебя в этом платье!

— Артур! — отстраняюсь, когда он пытается тронуть меня за коленку, — Веди себя прилично. Мы к родителям едем.

Насколько нас помню, мы вечно вот так… Все двенадцать лет брака, как дети.

— Ты в этом платье похожа на уточку-мандаринку, — смеётся Артур.

— Сам ты уточка! — хмурюсь с обидой, заправив за ухо русую прядь.

Я от природы «каштанка». Глаза карие, волосы с лёгкой волной. Никогда не считала себя красавицей. Обаятельной, да! Но красивой… Хотя Артур говорит, что я — средоточие женственных черт. Ну, а он? Воплощение мужских.

— Я — селезень, — отвечает серьёзно, — Я же мужик!

Я смеюсь, откинувшись на сиденье:

— Мужик, вжик-вжик!

Этим «вжик-вжик» мы зовём нашу близость. Чтобы никто не догадался! Особенно, «мама», точнее, свекровь. Забавно звучит за столом, когда он говорит: «Вжик вчера удался». А Ида Карловна напрасно пытается понять, что он имеет ввиду — кисель, или булочку?

Мама, конечно же, дома. Она не поехала с нами. И пусть! Знаю, сваты не по вкусу её высочеству. Она хоть и не вслух, но не считает их ровней себе. Ещё бы! Искусствовед, с двумя высшими. Муж — дирижёр, сын — пианист. Одних только званий и грамот штук сто!

А мои что? Папа — рантье. Хоть звучит и красиво, но по факту он просто сдаёт торговую площадь в аренду. Раньше сам торговал, а теперь отстранился от дел. Мама просто швея, хотя и хорошая. Оба окончили техникум. Папа учился на слесаря, работал сперва на заводе. Потом, в девяностых, они с приятелем сделали маленький бизнес. Открыли кисок, продавали жвачки и пиво. Киоск превратился в большой павильон. А затем, когда на этом месте администрация города соорудила ТЦ, им перепала торговая площадь.

«Авантюристы», — так называет Ида Карловна тех, кто оказался предприимчивым, как мой отец. Мою маму она за глаза называет «белошвейка». А мои называют её как угодно, но только не Ида!

— Седовласка, — зовёт её мама.

— Болезная, — кличет отец за глаза. Так как главной отмазкой свекрови является мигрень. Она же — «болезнь аристократов». Как любит она повторять!

— А мы не гордые, у нас болезни простые: понос, бодун и насморк, — отвечает на это мой папа. И сейчас непременно ответит! Я знаю. Но Артур не в обиде. Он, хоть и смеётся со всеми, но любит её, свою мать. Даже не знаю, кого любит больше. Меня, или маму? Меня, или музыку? Меня, или…

Артур кладёт руку ко мне на колено. Сжимает его и ведёт по бедру. Отнимает ладонь только, когда проезжаем трамвайные рельсы.

Вдоль проспекта Мира мы катим неспешно по городу. Мимо парка Ратсхоф, который запущен властями, а жаль. Справа — церковь Архангела Гавриила, а позади неё — старое кладбище. Там похоронены все представители знати. Чиновники, воры, бандиты, врачи. Там же покоится папа Артура. Под большим серым памятником, изображающим его в полный рост. Яков Моисеевич Липницкий умер пятнадцать лет тому назад. Ещё до нашей встречи с Артуром. Как говорит Ида Карловна: «Жил сверх меры, истратил себя». Так и гласит эпитафия: «Ты отдал себя музыке, музыка будет жить вечно».

Я знаю, Артур вспоминает отца каждый раз, находясь возле кладбища. Так что теперь уже я кладу свою руку к нему на бедро. Просто тихо кладу, чтоб почувствовать близость. Не хочу, чтобы он, как отец, также «тратил себя»! Но мне, увы, не под силу его уберечь от избыточных чувств. От тех чувств, что нужны ему как кислород. От его любви к музыке!

— Не заводи меня, женщина, иначе я за себя не ручаюсь, — шепчет Артюша. Поняв мою близость по-своему.

Я убираю ладонь и смотрю на него:

— Я люблю тебя.

Он глядит на меня, изогнув одну бровь. И глаза излучают такое тепло. Вместо признания, он произносит:

— А давай заведём малыша?

Я отрываю лицо от обивки. Недоумённо взирая на мужа. Он так долго об этом молчал. Я уже и забыла! Отложила вопрос «на потом». И забыла, что мне тридцать три. Что времени, в общем, не так уж и много. Увлеклась, и работой, и жизнью в угоду своим интересам, в угоду ему. Ведь Артур говорил:

— Поживём, а потом…

Мы пожили, а после он стал подниматься по лестнице вверх. Выездные концерты, гастроли, международные конкурсы в Дании, Чехии, Англии. Куда я, конечно же, ездила с ним! Ни о каком ребёнке в таком жёстком ритме речи не шло. А потом… Пандемия. Ударила так, что я до сих пор ощущаю вибрации в сердце, когда вспоминаю тот год. То, каким был Артур. Чёрным, мёртвым. Я тщётно пыталась его воскресить! И даже вопрос о ребёнке опять поднимала. Думала, может быть, это его взбудоражит? Но, нет!

Нам на помощь опять пришла музыка. Артур снова взял себя в руки. Он начал писать. Так увлёкся, что даже забыл о депрессии. Та отступила под натиском силы искусства. А я? Я просто была рядом с ним. Была счастлива тем, что он снова живёт и творит. А теперь…

— Ты серьёзно? — шепчу я, не веря ушам.

Артур улыбается, сам поражённый озвученным.

— Более чем, — говорит. И, включив поворотник, уходит левее. Съезжая с проспекта на улицу детства, мою.

— Я согласна, — отвечаю, как будто мне есть над чем думать. Да я давно уже согласилась на всё! Когда отдала ему руку и сердце. Когда стала Липницкой. Пускай и отвергла фамилию мужа. Но в мыслях и в сердце я — Уля Липницкая. Супруга маэстро. Жена.

Глава 2

В лифт заходим с подарками. Артур держит бутыль коньяка. Я — с тортом. А в пакетике то, о чём папа не знает. Дорогие часы от Артура, абонемент на массаж — от меня. Он у нас педантичный до нельзя! И вечно болеет спиной. Так что, будет в восторге.

Внутри тесной кабинки Артур зажимает меня в уголок. Слышу запах мужского парфюма. И шепот у самого уха рождает табун «мурашей». Так Артур называет мурашки. Которые, стоит ему захотеть, разбегаются всюду. Моя кожа уж очень чувствительна к ласкам. Так и сейчас, застываю, даю ему власть над собой. О, как же люблю, когда он такой! Властный, сладостный, полный энергии, жизни…