Измена. По нотам любви (СИ) - Соль Мари - Страница 43

В небе сгрудились тучи. И в какой-то момент эта груда рождает короткий, но очень густой снегопад. Снег не лёг, но идёт. И я тоже иду в направлении дома. Остановка уже за углом. На пути вижу хомлина, Улю. Машу ей:

— Привет, — и тихо радуюсь, что чья-то заботливая рука нацепила на гномика шапочку.

Глава 29

Когда в один из дней мне на смартфон поступает звонок от свекрови, я решаю не брать. Что ещё решит высказать эта старая ведьма? Но она проявляет настойчивость. На третий раз всё же беру трубку.

— Слушаю! — отвечаю со вздохом, готовясь к очередной порции «любезностей».

Но когда Ида Карловна, без предисловий и приветствий, бросает мне в трубку:

— Артур в больнице!

Я теряю дар речи, и не могу спросить в какой именно и почему…

Ида сама признаётся:

— Он собирался свести счёты с жизнью, — а затем произносит, — Довольна?

Словно винит меня в этом. Винит!

— Что… Как? Он… в порядке? — хватаю я воздух распахнутым ртом.

— Угроза жизни уже миновала, — цедит свекровь, — Его откачали.

Её голос исполнен страдания. И хотя Ида — кладезь эмоций, сейчас, я уверена в этом, она не играет. И я не играю. Я просто сминаю листок, что лежал на столе, вопрошая:

— В какой?

Она называет мне адрес больницы. Я мчусь, взяв такси.

Там, на пороге, беру себя в руки. И хочется плакать! Кричать. Но я просто дышу глубоко. Я не должна подвергать себя панике. Всё может быть вовсе не так уж и плохо…

Со слов медсестры, он в приёмном покое. В отдельной палате, куда меня пропускают только после того, как я надеваю халат и бахилы. Перед глазами плывут цифры прочих палат. Я ищу лишь одну. А найдя, замираю на входе.

Стучу, открываю, тихонько нажав на ручку двери. Вдруг он спит? Что, если он без сознания?

Однако, Артур не лежит, а сидит на постели. Закинув ногу на ногу, как обычно любил делать дома. Окно зашторено, свет приглушён. Оттого голубой свет экрана планшета добавляет ему сходства с призраком.

— Ты жив, — выдыхаю я.

— Уля? — Артур удивлён.

Он поднимает глаза, отложив планшет в сторону. Сам поднимается, чуть не свалив стоящую рядом с ним капельницу.

— Ой, чёрт! — ловит и ставит на место.

— Ты что? — я вхожу, — Ты лежи!

— А что ты здесь делаешь? — хмурится он.

В пижаме, футболке и брюках, он совершенно как дома… Такой же родной.

И я понимаю, с несбыточной горечью, как бесконечно давно не была с ним вот так, тет-а-тет.

— Твоя мама звонила, — говорю с беспокойством, только сейчас ощущая, как сердце стучит, успокоенно, глухо и мир чуть кружится, — Сказала, что ты… Ты пытался покончить с собой.

— Что⁈ — он резко вдыхает.

— Артур, я прошу тебя, ляг! — умоляю, — Тебе, наверное, рано вот так… На ногах.

Но Артур непослушный. Держа одной рукой капельницу, второй он трёт лоб:

— Вот же мать! Говорил ей: не вздумай Ульяне звонить!

— Почему? — удивляюсь, — Не вздумай…

— Потому! — цедит он, — Не хотел, чтобы ты застала меня в таком виде.

Я подхожу к нему:

— Что же случилось?

Артур чешет лоб и отводит глаза:

— Да ничего такого… особенного.

— И всё-таки? — я приседаю в изножье постели. А он продолжает стоять надо мной.

— Ну, я… в общем. Запил депрессанты спиртным, — отвечает на выдохе.

— Что⁈ — поднимаю глаза на него, — Но зачем?

Артур набирает в грудь воздуха:

— Я… я не знаю.

— О, боже мой! — я прячу в ладони лицо.

По дороге сюда представляла, как он, бледный, еле живой на кушетке. Как я забегу, он откроет глаза. И скажет предсмертное слово… А этот скот просто нажрался таблеток! Запил их спиртным. Почему бы и нет?

— Ты вообще своей головой думаешь? — начинаю отчитывать.

— Уль, — он садится по праву руку.

Колёсики капельницы скрипят, когда он придвигает её ближе к телу. Из трубочки в левую руку ему поступает раствор. И он держит её, эту руку, расслабленной.

Я закрываю глаза:

— Ты хотел отравиться?

Артур шумно дышит:

— Не знаю, чего я хотел. Забыться наверное, просто. Забыть.

— Обо мне? — усмехаюсь.

Про себя добавляю: «О ней?».

Он берёт мою руку с колен, заключает в ладони. Я ощущаю тепло его сильной руки. Пальцы в тугих волосках, ногти ровные, гладкие. Руки скульптора, руки художника, руки гения. Это всё он…

«Этот пальчик устал», — говорю про себя, не заметив, как пальцы Артура сплетаются вместе с моими, — «Это пальчик устал, этот тоже устал…».

В голове тихий шум, от только что пережитого стресса.

— Я так испугалась, — шепчу.

— За меня? — в его голосе гордость.

Я тяну носом воздух:

— Какой же ты дурень, Липницкий.

— Я дурень, Ульяш, — подтверждает Артур.

— Пожалуйста, не делай так больше, — прошу я его, ощущая, как палец Артура скользит по раскрытой ладони.

Он подносит к губам мою руку. Целует в ладонь, а затем каждый пальчик целует. И губы его… Его нежные, влажные губы. Так близко! Так близко… Так трудно не сделать движение в сторону, чтобы подставить свои…

Я кусаю губу:

— Прекрати.

Отнимаю исцелованную им руку и прячу её под бедро.

Липницкий вздыхает:

— Ульян, я потерян.

— Найдёшься, — бросаю.

— Без тебя не найдусь, — отвечает он, глядя на мой озадаченный профиль.

Я поднимаю лицо на него:

— Думаешь, я не потеряна? Думаешь, мне так легко? Ведь это ты меня предал. Не я! Но я почему-то держусь, не напиваюсь таблеток, спиртного…

Сама тут же вспоминаю, как обблевала пол Тисману. Но об этом никто не узнает! Как там Тисман сказал? Всё, что было в квартире, там и останется.

— Это чувство вины, — отвечает Артур, — Я уже пожалел, что сказал тебе правду.

— Конечно же, ты пожалел, — усмехаюсь, — Ведь лучше скрывал бы, тогда не пришлось бы расставаться с Бэлой. А теперь ты обеих несчастными сделал. И себя заодно!

— А как быть? Ну, Ульян! Предложи свой план действий? — разводит руками, коснувшись бедра. Моего.

Я, отодвинувшись дальше, бросаю:

— Просто жить. Теперь каждый сам по себе.

— Так не бывает, Ульян! Так просто не может быть, слышишь? — вцепляется он в простыню.

— Осторожно, Артур! Ну, игла же! — я, схватив его левую руку, поправляю прозрачный шнурок…

Артур, притянув, обхватив мою шею, жарко шепчет мне в губы:

— Ульяна! Ульян!

Я жмурюсь:

— Не вздумай! — и, втянув губы в рот, крепко-крепко смыкаю его.

Он целует мой лоб, мои щёки, глаза, мокрый от слёз кончик носа:

— Усенька, лучик мой, я без тебя ничего не могу. Всё потеряло смысл, слышишь? Дальше жить, говоришь? А зачем?

Я хочу прошептать: «И я тоже». На сердце тоска и безумная горечь. А он… Он так близко! Родной…

В этот момент, разлучив нас, как двух заигравшихся птиц, входит мама Артура. Увидев меня, она громко кашляет:

— Ульяна! И ты здесь? Не ожидала.

— Да что вы? — встаю, — Вы же сами мне позвонили.

— Мама, зачем? Я просил… — произносит Артур.

— Ну, всё же Ульяна тебе не чужая, — отвечает она, — Я решила, она вправе знать.

— Вы всё верно решили, — киваю.

— Ульян! — умоляюще смотрит Артур, — Мама, ты можешь оставить нас, а?

— Ты выгоняешь меня? — оскорбляется Ида.

А я, наверное, в первый раз в жизни, благодарна её непрошеному вторжению. Ведь если б она не вошла, я бы точно пропала…

— Мы с Улей ещё не договорили, — сдерживая эмоции, произносит Артур.

— Договорили, — возражаю, — Я уже ухожу.

— Как? Нет! Ульян… как же… — щупает он тонкий лёд.

Я улыбаюсь:

— Я завтра зайду.

— Правда? — лицо его тут же смягчается, — Ты обещаешь?

— Конечно, — киваю.

Самодовольный вид Иды немного смешит.

— Надеюсь, всё будет в порядке? — смотрю на неё.

— Уж я позабочусь об этом, — седовласая гарпия щурится, словно удав, и глядит свысока.

— Извините… мама, — намеренно чётко и вкрадчиво я говорю это слово, — Но вам отныне доверия нет.