СМЕРШ – 1943. Книга вторая (СИ) - Барчук Павел - Страница 14

Я резко закрыл папку. Посмотрел на Рыкова.

— Ну что, Алексей Петрович. Поговорим?

Рыков дернул плечом, но головы не поднял. Продолжал пялиться куда-то вниз.

— О чем говорить? — спросил он. — Вы и так всё знаете. Расстреляют меня. Чего уж там…

— Расстреляют, — весело подтвердил Карась. — Как пить дать. И правильно сделают. Я бы тебя, гниду, сам к стенке поставил. Прямо сейчас.

— Погоди, — мягко остановил я Мишку, — Расстрелять всегда успеется. Грехов на Алексее Петровиче висит — на три «вышки» хватит. Измена Родине, диверсия. Но есть нюанс.

Рыков поднял на меня мутный взгляд, в котором появилась настороженность.

— Какой нюанс?

— Твоя семья, — произнес я спокойно, чуть ли не с улыбкой.

Фишка правильно построенного разговора с тем, от кого нужно получить информацию, предельно проста. Рыков уверен, что ему уже нечего терять. Все равно итог один — смерть. Моя задача — дать ему понять, что терять всегда есть чего.

Лейтенант вскинулся, побледнел.

— При чем тут семья⁈ Они не знают! Они в эвакуации!

— В Куйбышеве, — поддакнул я. — Только что читали. Мать, отец. И сестра Светлана. Студентка авиационного института. Серьезный ВУЗ. Режимный. Готовят инженеров для оборонки.

— Не трогайте их… — прошептал лейтенант. Губы его предательски дрожали. Как и голос. — Они ни при чем…

Карась вскочил с места, оперся ладонями о стол, наклонился к лейтенанту.

— А мы их и не трогали. Ты все сам сделал. Когда решил вступить в сговор с Федотовым. Сам подписал им приговор, — Мишка со злостью выплёвывал каждое слово порученцу в лицо, — Статья — 58−1 «б». Это значит, что твои родные автоматически получают статус ЧСИР. Члены Семьи Изменника Родины. Знаешь, как оно работает на практике?

Карась нависал над Рыковым, смотрел ему прямо в глаза. Давил психологически.

Забавно… При том, что старлей знать не знает расхожую историю о «хорошем» и «плохом» полицейском, он сейчас разыгрывает именно этот сценарий.

— Куйбышев — город режимный, запасная столица. Их вышвырнут оттуда в двадцать четыре часа. — Продолжал Карась, — С полной конфискацией имущества. Отправят в административную ссылку — в глухие районы Сибири или Казахстана. Минимум на пять лет. В теплушках, без вещей, в чистое поле.

Лейтенант вздрогнул и сжался, как от удара. Мне показалось, он сейчас просто заткнет себе уши, чтоб не слышать этого.

— Светлану выгонят из института мгновенно, — Карась не останавливался, — С «волчьим билетом». Из комсомола исключат. Никакой инженерии, никакого будушего. Только чернорабочей, лес валить.

Мишка сделал паузу, чтоб Рыков до конца осознал весь ужас ситуации, и добавил контрольный выстрел:

— А тут еще один факт имеется. У тебя ведь уже есть брат-предатель, так? Пока об этом никто не знает. Официально. Но… Когда следствие выяснит, что в семье Рыковых оба сына — изменники, твоих родителей могут не просто отправить в ссылку. Их посадят. Для профилактики. Как враждебных элементов, воспитавших двух врагов народа. Твой отец тюрьму выдержит? А мать?

Рыков затрясся.

— Вы… Откуда? Откуда знаете про брата? Никто же… Он погиб. Звери…Звери вы!

— Нет, Рыков. Зверь — это ты, — жестко припечатал Карасев. — Поезд с ранеными. Сотни наших бойцов. Сотни чьих-то братьев, сыновей. Ты вспомнил об их семьях, когда документы подделывал? Или твоя совесть примолкла? Подумаешь, поезд? Да? Это же не в человека выстрелить. Убийством не считается. Всего лишь бумажку подделал.

Лейтенант закрыл лицо руками и принялся тихонько раскачиваться из стороны в сторону.

— Я не хотел! Я не хотел! Этот человек… Он нашел меня! Он показал…

— Что показал? — я подался вперед. — Говори! Это твой единственный шанс спасти семью. Если будешь сотрудничать, мы сделаем так, что в бумагах пройдешь как погибший при задержании, а не как предатель. Суда не будет. Официального статуса изменника Родины не будет. Сестру уберут из института тихо, по рекомендации. Она сможет перевестись в другое место. Без шума. Семью не тронут.

Карась покосился на меня, вопросительно поднял брови. Я еле заметно кивнул ему.

Мол, понимаю, что несу чушь. Кто такой лейтенант Соколов, чтобы обещать предателю подобные вещи? Такое если и могут провернуть — только Назаров или Борисов. Но им это на хрена делать?

Конечно, я врал. Однако сейчас нужно чтоб Рыков заговорил. Без истерики.

А там… Чем черт не шутит? Не думаю, что родители этого придурка реально в чем-то виноваты. Попросить, убедить подполковника… Ну… Можно попробовать. Чтоб семья не пострадала.

Рыков отнял руки от лица. Посмотрел на меня. Не на Карася. Решительно так посмотрел. Он был готов ухватиться за эту соломинку.

— Саша… Брат мой… — начал порученец сбивчиво. — Он не погиб. Он жив.

— Знаем, — кивнул я, — Работает на немцев.

— Да… Этот человек нашел меня около недели назад. Может, чуть меньше. Возле штаба. Я возвращался с обеда. Подошел, назвал по имени. Сказал: «Саша тебе привет передает». Я думал, он сумасшедший. Был уверен, что брат погиб. А этот… достал конверт. Там фотография и письмо… Почерк Сашки. Точно. Из тысячи его узнаю. Он писал, что что служит новой России под началом генерала Власова, что немцы — сила…

— Припугнул тебя, — констатировал я. — Классика. И ты, конечно, наложил в штаны. Подумал, что Федотов может это письмо отнести куда положено.

— Федотов? — Лейтенант удивленно посмотрел на меня. — А… Ну наверно… Он фамилию свою не называл. Да, я испугался! За Светку, за маму! Он сказал: «Сделаешь одно дело — и все».

— Что за дело? Документы на поезд? — спросил я.

— Да. Он сказал, нужен санитарный эшелон. Чтобы ушел на тупиковую ветку в районе 41-го километра.

— Как провернул? Ты же интендант, а не диспетчер. У тебя нет полномочий менять маршруты поездов.

Рыков шмыгнул носом.

— Я порученец. Потапов мне доверял… как себе. Я имел доступ к его папке с документами на подпись. Напечатал на машинке «Распоряжение об изменении маршрута следования санитарного эшелона в связи с перегрузкой узловой станции и необходимостью срочной сортировки раненых». Бланк настоящий, с печатью штаба тыла.

— И Потапов подписал?

— Подписал, — Рыков опустил глаза. — Я подсунул этот лист в самый низ стопки. Под накладные на тушенку, под ведомости на ГСМ. Генерал был уставший, выпивший немного, подмахнул не глядя. Он часто так делал. Доверял мне…

— Идиот, — фыркнул Карась. — Жирный, самодовольный идиот твой генерал.

— А Пророк? — спросил я главное. — Ты его видел?

— Пророк? А… Вы о том, кто всем заправляет? Нет! — Рыков испуганно затряс головой. — Никогда. С Федотовым мы встречались два раза. Первый — когда он принес письмо. Второй — на станции, когда я отдал бумаги. Вот при второй встрече он упомянул кого-то важного. Но без имени. Просто сказал, что «он» меня отблагодарит, когда придет время. Кто «он» — понятия не имею.

— Селиванов? Кладовщик?

— Не знаю такого. Федотов говорил, у него еще есть люди, но имен никогда не называл. Сказал только: «Каждый делает свое дело».

Тупик. Опять тупик. Рыков замкнут на мертвого Лесника.

— Фото, — вдруг вспомнил я. — Ты сказал, Лесник показал фото брата. Где снимок?

— Он забрал. Показал и забрал.

— Брат в немецкой форме?

— Да. В форме…не совсем немецкая. Русская Освободительная Армия, наверное. Он стоял на фоне какого-то здания с колоннами. Улыбался.

Рыков замолчал, наморщил лоб, словно вспоминал что-то.

— Знаете, товарищ лейтенант…эта фотография… Она была странная.

— В смысле? — насторожился я. — Монтаж? Лицо приклеено?

— Нет, не монтаж. Лицо живое, Сашкино. Но сама карточка… — Рыков пожевал губами, подбирая слова. — Она была старая.

— В смысле старая? Грязная?

— Нет. Ветхая. Бумага желтая, ломкая, края обтрепаны, вся в мелких трещинках, как паутина. Уголок отломан. Знаете, как в бабушкином альбоме фотокарточки еще с царских времен? Вот такая. Будто ей лет семьдесят или сто.