Две судьбы Хальвдана Черного - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 15

Теперь мудрецы озадаченно молчали, а прочие загудели. Заденет честь! Сватовство – всегда дело рискованное: отказ опорочит и уменьшит удачу незадачливого жениха. Отправляясь свататься к знатной невесте, никогда не знаешь, к чему идешь: к свадьбе или войне. Никто не удивлялся, что Гудрёд Охотник, будучи отвергнут юной Асой, во второй раз явился за нею с войском – конунг не мог стерпеть отказа. Но Хальвдан уже поклялся, что таким же способом восстанавливать свою честь не станет.

– К тому дело идет, госпожа, что со сватовством стоит повременить, – подвел черту Ярнгрим. – Но конунг наш молод, у него время есть и прославиться, и жену сыскать.

– Но не очень долго! – улыбнулся Хальвдан. – Иначе невесту уведет кто-нибудь другой.

– Если бы конунг один владел всем наследством – и Агдиром, и Вестфольдом! – воскликнул Бирнир. – Тогда бы за ним была такая сила, что никто не посмел бы ему отказать, даже та Брюнхильд, что сидела за золотой оградой на огненном престоле!

– Наоборот, балбес! – Фрор отвесил младшему брату шутливый подзатыльник.

– В Вестфольде уже есть конунг – этот рохля Олав, – напомнила Аса и сложила губы презрительно.

– Постой, матушка. – Хальвдан пристально взглянул на нее. – Но разве то, что у меня есть брат, лишает меня права на наследство?

Аса не сразу ответила, другие тоже молча ждали.

– Нет, – неохотно ответила она. – Наш брак был законным, Гудрёд сам на этом настаивал.

– Так значит, я имею те же права, что и Олав? На Вестфольд?

– Почему бы и нет? – среди тишины неуверенно ответила Аса. – Ты имеешь права, как сын Гудрёда. Но только я не хотела…

– Понимаю, тебе было довольно Агдира. Но раз уж теперь я достаточно взрослый, чтобы занять престол, я могу притязать на все мое наследство. И отцовское важнее – ведь я только на него имею настоящее право, да, Эльвир?

– Именно так, – воспитатель кивнул. – Если бы старый Харальд конунг или молодой Гюрд успели обзавестись хотя бы побочным сыном, то его права на Агдир был бы сильнее твоих.

– Так ты, конунг, стало быть, хочешь… потребовать у Олава половину Вестфольда? – Гевальд поднял брови.

– Если мое право законно, то непременно потребую. Ведь если я не отстою мое собственное добро, кто же даст мне хоть крошку чужого?

– Это верно… Правильно конунг говорит…

Собрание у очага одобрительно загудело. Хальвдан сидел выпрямившись, как подобает конунгу сидеть на престоле, и видел, что его слово имеет вес даже для мужчин, годящихся ему в отцы и деды. Все эти люди, не исключая стариков, смотрели на него как на конунга – на того, кто ближе к богам и поэтому знает лучше. Намеченные шаги обещали им, быть может, уже две войны: за наследство и за невесту. Взгляд Хальвдана выражал уверенность, а в душе он не то чтобы робел собственных замыслов или сомневался в них, но ясно осознавал: он необратимо стал взрослым, и не в его власти вести прежнюю спокойную жизнь. Он больше не мальчик, за которого решают мать и воспитатель. Он взрослый, он конунг, и откладывать некуда. Пора расправлять крылья. Ну а если он разобьется, как предсказала одна желтоглазая лесная вредина…

Нет. Хальвдан потряс головой. По отцу он потомок Фрейра, и не какой-то помешанной из леса вставать у него на пути.

Прядь о Трюме

…В большом очаге ярко-красное пламя ходило переливами прямо над камнями – дрова ему не требовались, как не требовалось тепла обитательнице этого дома. Дряхлая старуха зарылась в шкуры, брошенные прямо на пол у очага, так что виднелся только горб под синим платьем и маленькая голова, обтянутая красной шапочкой с завязками. Одна коса высунулась между шкур, как любопытная снежно-белая змея. Старуха, похожая на комок мятого тряпья, спала глубоким сном и похрапывала. Дом ее сотрясался от жутких порывов ветра, вихри так ревели над ветхой кровлей, что казалось чудом, как ее еще не сорвало и не унесло вместе с хозяйкой.

Со стороны двери послышались странные звуки: кто-то скребся и взлаивал. Лай и царапание становились громче, но старуха не просыпалась. В невидимую щель под дверью стал сочиться белый туман; он уплотнился, превратился в поток свежего снега, а потом взметнулся в воздух и собрался в крупную белую собаку с яркими голубыми глазами. Подойдя к старухе, собака ткнула ее холодным носом в лицо, лизнула морщинистую щеку ледяным языком. Старуха всхрапнула еще громче. Собака взялась зубами за платье на плече и подергала.

– Ну кто там… – забормотала старуха, слегка мотая головой в знак нежелания просыпаться. – Отстаньте, жабья родня. Потом, все потом. После Йоля.

Собака снова затеребила ее, явно не собираясь отступать.

– Я сплю… сплю… потом…

Собака осторожно цапнула старуху за нос, и та разом подскочила, широко раскрыв свои глубоко посаженные глаза.

– Кто здесь? А! – Мутный взгляд ее сосредоточился на собаке и прояснился. – Ты… Матушка Хюндла! Что случилось?

Собака попятилась, припала к полу, отскочила к двери. Старуха, больше не пытаясь отнекиваться, выпуталась из шкур, сунула ноги в меховые башмаки и потопала к двери.

Скрип древних косяков в тот же миг утонул в оглушительном реве бури. Казалось, весь снег мира носился вокруг избушки плотными слоями; вихри боролись, теснили один другого, трясли домик, как детскую погремушку из бересты. Чтобы устоять под их напором, старуха вцепилась в дверной косяк, а косы ее вились за спиной, как две живые снежные змеи.

Но даже плотный снег не мог заслонить ярко-красного сияния неба. Простой человек увидел бы в этом жуткие кровавые знамения, но для старухи это сияние означало, что настал Йоль. Три ночи небо над Йотунхеймом будет расцвечено в оттенки алого пламени, отражая всю жертвенную кровь, что проливают в эти дни в Средней Ограде, в Асгарде, во всех мирах, где жители стараются поддержать равновесие вселенной. Кровь рождения нового солнца…

Белая собака шмыгнула мимо старухи и исчезла в метели. Старуха захлопнула дверь и тоже нырнула в кипящий снеговой котел. Она не видела собаки, но легко угадывала ее следы, уводящие на юг. Они шли и шли, но наконец старуха наткнулась на сидящую собаку.

– Что здесь, Матушка Хюндла?

Собака стала рыть снег лапами. Вскоре под его слоем показалось нечто темное. Тогда и старуха взялась помогать ей, разбрасывая снег руками, пока в яме не проступило нечто вроде большого куля, завернутого в шкуры. Шкуры были набиты снегом и совсем побелели, так что их изначальный темный цвет был почти не виден. Взяв зубами за шкуры, собака потянула куль из ямы.

– Ох, ох! Вот глупышка-то! – Старуха всплеснула руками. – Каким ветром ее сюда занесло?

Потом она с неожиданно силой выволокла куль из ямы и с еще более дивной ловкостью вскинула на плечи.

Белая собака взмахнула хвостом, подпрыгнула в знак одобрения и мгновенно растворилась в метели. Она не убежала – именно растворилась. Зримый образ, выполнив свою задачу, вернулся к той сущности, что его послала, и вновь стал ее частью.

С кулем на плечах старуха вернулась к избушке, сбросила ношу, отворила дверь и затащила добычу внутрь. Красный огонь, не нуждавшийся в топливе, все так же пылал над камнями очага. Старуха подтащила куль к нему вплотную и принялась разворачивать. Вскоре на свет показалось овальное лицо с широким курносым носом и несоразмерно высоким лбом. Темные, густые, отчаянно спутанные волосы тоже были в снегу. Старуха небрежно отряхнула лицо спасенной, откинула холодные шкуры и заменила их теми, что согрелись у очага, потом сама легла на прежнее место и погрузилась в сон.

Тесный домик огласился храпом, на миг заглушившим даже рев бури над ветхой кровлей…

Они спали и спали, не следя за временем, – времени в эти дни не было вовсе. Все так же ревела буря, а еще выше полыхало красное йольское пламя небес. Но вот красные небеса начали остывать, переходить в желтые, потом в зеленые, потом в голубые тона. Только в самом верху еще тлели полосы красного. Буря улеглась. Тогда старуха зашевелилась в своем гнезде. За время сна она неуловимо изменилась: может быть, исчез горб, потеплел цвет волос. И уж точно прекратился храп. Вот она отбросила шкуру и села, прижала руки к лицу, потерла, прогоняя сон. А потом опустила руки, явив голубым, зеленым и желтым отблескам огня в очаге свежее личико молоденькой девушки, лет тринадцати-четырнадцати. Живо она вскочила и стала оправлять на себе перекошенную одежду, затянула красный пояс с кистями на тонкой талии. Из-под синего платья чуть ниже колен виднелись довольно узкие шерстяные штаны, как в племени лопарей носят и мужчины, и женщины. Стройная и ловкая, помолодевшая хозяйка избушки и ростом оказалась выше, чем была в облике старухи. Лицо осталось скуластым, а нос курносым, но приобрело свежесть, румянец и яркую миловидность. Сбросив красную шапочку с тесьмой, девушка расплела светлые, чуть желтоватого отлива блестящие косы и стала расчесывать их костяным гребнем. Снова заплела, надела шапочку и стала так хороша – само воплощение зимнего утра с рассветным румянцем на белом снегу, – что кто угодно загляделся бы.