Тайна серебряного креста - Серова Марина Сергеевна - Страница 1

Марина Серова

Тайна серебряного креста

Глава 1

Джульетта навсегда

Тишина в Театре имени Чехова после ночной репетиции была особой, насыщенной усталостью и предвкушением. В воздухе пахло старым деревом кулис, пылью бархата кресел и едва уловимым ароматом грима. Но сегодня тишина была мертвой, леденящей. Ее нарушил не крик, а сдавленный стон осветителя, наткнувшегося на кошмарную картину при проверке сцены.

Она лежала в центре просцениума[1], в луче одинокого софита, как будто в последнем акте самой трагической пьесы. Алиса Воронцова. Местная звезда, Джульетта завтрашней долгожданной премьеры, которая должна была стать ее билетом в столичные театры. Но играть ей больше не придется.

Алиса была одета в свой сценический наряд – роскошное платье эпохи Возрождения из тяжелой переливающейся парчи глубокого холодного золота с вплетенными нитями бордового, создававшими богатый узор. Платье выглядело чуть помятым теперь от неподвижности тела, но складки у бедер были неестественно аккуратно расправлены. Лицо, обычно столь выразительное, было мертвенно-бледным, фарфорово-гладким и удивительно спокойным, будто Алиса уснула. Веки были закрыты, очень бледные губы с легким синеватым оттенком казались безмятежными. Светлые пепельно-льняные волосы с жемчужным отливом раскинулись идеальным сияющим веером, как призрачный нимб, по темному дереву сцены, придавая скульптурное выражение бледному лицу девушки. В правой руке, вытянутой вдоль тела, неестественно театрально, словно по режиссерской указке, зажат маленький пустой флакон из темного стекла. Левая рука лежит ладонью вверх на груди, будто замерла в последнем вздохе. Весь образ походил на драгоценную хрупкую реликвию, навсегда застывшую в своей гробнице под лучом софита, – прекрасную и жуткую в искусственной, постановочной законченности.

– Господи… – прошептал осветитель, отшатнувшись. – Алиса… Что ж ты…

Он нажал кнопку телефона, голос срывался.

– Скорая! Полиция! Сцена! Срочно! Алиса Воронцова… не дышит…

В считаные минуты тишину сменила тревожная какофония. Завыли сирены подъезжающих машин, сцена заполнилась людьми в униформе. Сперва растерянные сотрудники театра, потом медики, констатировавшие очевидное, и, наконец, полиция. Среди последних выделялся подполковник Кирьянов Владимир Сергеевич – мужчина с усталым, но острым взглядом, в поношенном, но чистом плаще. Его лицо было каменным, профессионально-бесстрастным и сдержанным, но в уголках глаз читалось тяжелое напряжение.

– Самоубийство? – пробормотал он, окидывая взглядом сцену, тело, позу, флакон. – Накануне премьеры? Странно.

Он отдавал распоряжения спокойным ровным голосом. Оцепление. Фотофиксация. Никого не пускать. Отделить очевидцев. Его взгляд скользнул по неестественно вытянутой руке с флаконом, по аккуратно расправленным складкам платья у бедер. Слишком… постановочно. Как будто кто-то старательно уложил ее для финального кадра.

Пока судмедэксперты осторожно начинали свою работу, а оперативники прочесывали кулисы и гримерки, Кирьянов подошел к телу. Он не прикоснулся, лишь внимательно всмотрелся. Хрупкая фигура в тяжелом золоте парчи, мертвенно-бледная кожа, контрастирующая с холодным сиянием пепельно-льняных волос, неестественное спокойствие черт. Молодая, талантливая… И этот пустой флакон. Снотворное, если судить по маркировке. Сильное снотворное. Летальное в такой дозе? Легко. Он вздохнул. Стресс перед премьерой? Личные проблемы? Банально, но… часто бывает именно так. Театр – нервное место.

Я сидела на собственной кухне и наслаждалась ароматом только что приготовленного кофе, отпуск после очередного детективного расследования пошел мне на пользу. Пребывая в бодром расположении духа, я частенько с любовью поглядывала в сторону новенькой кофемашины. Кофе – моя слабость, и, наконец заменив старую кофемашину на новую, я могла браться с новыми силами за работу. На столе передо мной любимый предмет: три старинные двенадцатигранные гадальные кости, по которым я успела соскучиться. Всегда верила в знаки и при сложных обстоятельствах обращаюсь к своим помощникам.

Я ждала очередную потенциальную клиентку. Позвонили мне с полчаса назад и попросили о срочной встрече. На самом деле я очень редко принимаю клиентов дома – стараюсь назначать встречи в кафе или парке, в общем, на нейтральной территории. Но здесь то ли потому, что мне было категорически лень куда-то идти или ехать, то ли из-за отчаяния, звучавшего в голосе женщины, предложила ей подъехать ко мне домой.

В дверь постучали, и она отворилась с легким скрипом. Вошла женщина. Не просто вошла – вплыла, словно тень горя, обволакивающая все вокруг. Я увидела ее, и мое настроение резко поменялось. Выглядела она старше своих лет, будто за одну ночь время пронеслось над ней десятилетием. Карие, почти черные глаза, красные от слез и бессонницы, казались огромными на осунувшемся лице. В руках она сжимала простую папку из картона, как якорь спасения.

– Татьяна Александровна? – Голос едва слышный, хриплый. – Я звонила вам… Я… мама Алисы. Воронцова Ольга Петровна. Мне… мне сказали, вы помогаете в… сложных ситуациях.

Отставив в сторону чашку кофе, я жестом пригласила женщину.

– Садитесь, Ольга Петровна, – сказала я мягко, но без излишней жалости. Налив стакан воды, я пододвинула его к женщине. – Чем могу помочь? Говорите.

Ольга Петровна не пила. Она положила папку на стол, дрожащими пальцами раскрыла ее. Внутри лежали несколько листов с печатями и подписями.

– Мою дочь… Алису… нашли в театре. Мертвой. – Голос сорвался на последнем слове. Она сглотнула ком в горле. – Они говорят… самоубийство. Вот… заключение. Предварительное. – Она вытащила верхний лист, протянула мне. – Читайте. Они говорят – стресс, личные проблемы, таблетки… Сама выпила. Но это ложь!

Я взяла лист. Сухой казенный язык. «В крови обнаружена летальная концентрация снотворного… Признаков насильственной смерти, повреждений, указывающих на борьбу или удержание, не выявлено… Поза тела характерна для добровольного приема препарата… Предварительное заключение: смерть в результате преднамеренного приема препарата. Мотив – личные проблемы, стресс перед значимым событием (премьера спектакля)».

Не успела я поднять глаза, как Ольга Петровна – ее голос набирал силу от гнева и отчаяния – перебила:

– Она не могла! Понимаете? НИКОГДА! Это был ее звездный час! Премьера! Весь город ждал! Столичные критики приехали! Она сияла, Татьяна Александровна, сияла от предвкушения! Строила планы на гастроли! За день до смерти смеялась! Какой стресс? Какие проблемы? Это абсурд! И посмотрите СЮДА! – Она резко перевернула страницу в папке, тыча пальцем в строчки. – Пишут же сами! Поза «неестественно театральная»! «Как будто уложена по сценарию»! Зачем ей это? Если она просто выпила таблетки и упала? Значит, кто-то уложил! Подстроил! Сделал это похожим на спектакль! Как Джульетту в гробнице!

Она тяжело дышала, глаза горели.

– И флакон! Вот, читайте! – Ольга лихорадочно нашла нужный абзац. – «Флакон крепко зажат в правой руке. Четких отпечатков пальцев погибшей не обнаружено, лишь смазанные следы»! Слышите? СМАЗАННЫЕ СЛЕДЫ! Как так? Если она сама открывала, сама пила, сама держала его до потери сознания? Отпечатки должны быть! Их нет! Значит, ей его вложили в руку! Уже после!

Она схватилась за край стола, костяшки пальцев побелели.

– И рвоты! Нет следов рвоты! – продолжала она, почти крича от ярости и боли. – Тут же написано! А снотворное в такой дозе – оно же должно было вызвать тошноту, рвоту! Где она? На платье? На сцене? Нет! Чисто! Как будто она… как будто ее просто усыпили и уложили! А желудок! – Она снова ткнула в отчет. – «Остатки нерастворившейся взвеси… количество не соответствует объему таблеток, необходимых для летальной дозы»! Что это значит? Значит, она не проглотила столько сама! Значит, препарат попал в нее как-то иначе! Может, ей влили его? Укололи?!