Шпионское грузило - Дейтон Лен - Страница 1

Лен Дейтон

Шпионское грузило

Роман

Len Deighton

Spy Sinker

A Novel

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

Глава 1

Англия. Сентябрь 1977 года

– Брет Ранселер, ты просто бессердечный подонок. – Жена говорила тихо, спокойно, но с такой силой убежденности, что казалось, пришла к этому выводу после долгих и трудных размышлений.

Брет продрал глаза. Им владело еще то блаженное полусонное забытье, из которого так трудно вынырнуть в явь. Но Брет, отнюдь не гедонист, а скорее пуританин, воспринимал себя как прямого наследника тех богобоязненных несгибаемых нонконформистов, которые и колонизировали Новую Англию. Наконец он открыл глаза.

– В чем дело? – Он взглянул на часы.

Было еще очень рано. В комнату, несмотря на опущенные жалюзи, пробивались солнечные лучи. Он посмотрел на жену, которая сидела на постели, одной рукой обхватив колено, а в другой держа сигарету. Она глядела не на него, а прямо перед собой и вообще вела себя так, словно его не было рядом. Она затягивалась сигаретой и, едва выпустив дым изо рта, тут же снова затягивалась. Кольца плывущего дымка были того же желтоватого оттенка, что и потолок, и цвет лица его жены.

– До чего же ты хладнокровен! – сказала она. – Впрочем, это как раз то, что и требуется для твоей работы. – Ее даже не интересовало, проснулся ли он. Ее это вообще не заботило. Она говорила то, что давно собиралась сказать, но никак не решалась. Слышал ее муж или нет – для нее это было не важно.

Никак не отреагировав на эту тираду, он рывком отбросил простыню и вылез из постели. Двигался без усилий, легко и спокойно, словно стараясь не побеспокоить ее. Повернув голову, она посмотрела ему вслед, когда он шел по ковру. Без одежды он казался худым, если не сказать – тощим, – возможно, поэтому и выглядел столь элегантным в сшитых на заказ костюмах. Ей тоже не мешало бы похудеть.

Войдя в ванную, Брет откинул занавеску и открыл окно. Стояло прекрасное осеннее утро. Освещенные солнцем деревья отбрасывали длинные тени на тронутой золотом увядания траве. Клумбы кустились увядающими стеблями цветов. В самом конце сада, где ивовые заросли спускались к самой воде, водная рябь отсвечивала голубизной. Стоявшие у пристани две гребные лодки легко покачивались среди отсветов умирающей листвы на воде. Он любил этот дом.

Начиная с восемнадцатого столетия многие преуспевающие лондонцы предпочитали жить в таких усадьбах у верхнего течения Темзы. На участках, подходивших к самой воде, кирпичные стены скрывали своих обитателей от Чезуика до Ридинга. Усадьбы были всех видов, размеров и стилей – от дворцовых резиденций в венецианском стиле до современных апартаментов на три спальни, как вот эта.

Брет Ранселер сделал десять глубоких вдохов, как всякий раз перед началом упражнений. Вид сада вселил спокойствие в его душу. Как и всегда. Он не был завзятым англофилом, но едва обосновавшись на этом заброшенном клочке земли, он сразу понял, что отныне любовь к нему никогда его не покинет. Река, текущая у изножья сада, была не простым водным потоком, это была Темза! Темза, которая навевала воспоминания о старых лондонских мостах, о Вестминстере, Тауэре и конечно же о шекспировском «Глобусе». Он, проживший тут не один год, до сих пор не мог поверить в свое счастье. Ему бы хотелось, чтобы и его американская жена разделяла эти чувства, но она говорила, что Англия «провинциальна», и видела здесь одни лишь отрицательные стороны жизни.

Причесываясь, он смотрел на себя в зеркало. Выступающие скулы и светлые волосы достались им с братом в наследство от матери. Плюс отменное здоровье, которое следовало считать просто бесценным даром. Он накинул красный шелковый халат. Услышав из-за двери ванной движение и позвякиванье посуды, он понял, что его жена наливает себе воды из бутылки. Спала она плохо. Ему пришлось привыкать к ее постоянной бессоннице. Он перестал удивляться, когда, просыпаясь по ночам, видел, как она пьет воду, курит или читает очередную романтическую повесть.

Когда он вернулся в спальню, она все еще была здесь: сидела на постели скрестив ноги; ее желтая ночная рубашка задралась, обнажая бедра, а смявшийся воротничок как бы образовывал жабо вокруг головы. У нее была бледная кожа – она избегала бывать на солнце, – фигура полноватая, но не чрезмерно, волосы постоянно растрепаны. Почувствовав, что он разглядывает ее, жена подняла на него глаза. В свое время подобная поза, вызывающий взгляд и сигарета во рту возбуждали его. Скорее всего в нем говорило бесстыдное распутство, которое он пытался скрывать. Если бы он мог так справляться со всеми своими проблемами…

Он зашел в альков, отведенный под гардероб, и распахнул зеркальную дверь шкафа, чтобы выбрать пиджак из двух дюжин других, висящих там в плотной бумаге и пластиковых мешках, в которых их доставили из чистки.

– Ты бессердечен! – повторила она.

– Не надо, Никки, – сказал он. Ее имя – Никола. Ей не нравилось, когда ее называли Никки, но сейчас уже было слишком поздно вспоминать об этом.

– Да, именно так, – сказала она. – Для тебя послать человека на смерть – словно выкинуть старое письмо. Ты бессердечен. Я никогда не любила тебя, да и никто тебя не любит.

Что за чушь она несет. Должность Брета Ранселера в СИС[1] именовалась – заместитель контролера европейского экономического отдела. И, хотя об этом можно было только догадываться, случалось, что от него исходило конечное одобрение опасных заданий. Но когда эти непростые решения принимались, Брету не приходилось стыдиться за них.

– Тебе стоило бы хорошенько подумать, прежде чем бросать мне такие упреки, – рассудительно произнес он, подбирая на свету, падавшем из окна, к светлому пиджаку соответствующие брюки. Скомкав синюю оберточную бумагу, он кинул ее в плетеную корзину. Затем он выбрал рубашку и белье. В подобном скандальном настроении Никки могла выкрикивать мелодраматические обвинения в присутствии любого незнакомца, с которым ей довелось бы встретиться. Раньше она себе ничего такого не позволяла, но прежде он никогда и не видел ее в таком состоянии.

– Я уже думала об этом, – сказала она. – Причем основательно.

– А что, этот твой мыслительный процесс начался до или после ленча в минувшую среду?

Она холодно взглянула на него и, перед тем как ответить, выпустила клуб дыма.

– Йоппи не имеет к этому ровно никакого отношения. Неужели ты думаешь, что я стала бы обсуждать тебя с Йоппи?

– Что раньше случалось. – То, как она относилась к этому дешевому баварскому шулеру с дурацким уменьшительным именем, просто выводило его из себя.

– То совсем другое. Это было несколько лет назад. Ты на меня еще так не действовал.

– Йоппи – ничтожество! – выпалил Брет, рассердившись на самого себя за то, что позволил своим чувствам прорваться. Посмотрев на нее, он не впервые ощутил приступ убийственного гнева. Он смог бы без малейших сожалений задушить ее. Не важно, последнее слово все равно останется за ним.

– Йоппи – прекрасный принц во плоти, – подзуживая его, ответила она.

– Таких принцев в Баварии десять на пенни.

– А ты просто ревнуешь, – сказала она, не пытаясь даже скрыть своего удовольствия при одной этой мысли.

– Из-за того, что он увивается вокруг моей жены? – Не будь смешным. Йоппи женат.

– Всего один день, насколько я наслышан.

– Порой ты ведешь себя как сущий ребенок, Брет.

Он не ответил, лишь бросил на нее взгляд, полный нескрываемого отвращения. Он на дух не переносил стиля поведения американцев вроде его жены, пытавшихся подражать грошовым европейским аристократам. С Йоппи они встретились в Аскоте в июне. Йоппи был поклонником скачек на приз Коронации и прибыл сюда с большой группой немецких друзей. Он пригласил Ранселеров провести уик-энд в доме, который снимал недалеко от Парижа. Они приняли его приглашение, но Брету общение с ним не доставило никакого удовольствия. Он заметил масленые взгляды, которые Йоппи бросал на Никки, а Брету не нравилось, когда мужчины таким образом смотрели на его жену. Никки же делала вид, что не замечает их; во всяком случае, так она утверждала, когда Брет изложил ей свои претензии. И теперь Йоппи предложил Никки провести с ним ленч, не утруждая себя даже такой формальной вежливостью, как приглашение и Брета, отчего тот был буквально вне себя.