К нам едет… Ревизор 2 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 52

— Господа, приступим к оформлению показаний и описанию изъятых бумаг, — объявил Шустров.

Ревизор раскрыл журнал. Михаил Аполлонович сел и подвинул к себе стопку документов.

— Начинайте протокол. Всё должно быть изложено без пропусков и двусмысленностей, — велел он.

Чем я, собственно, и занялся.

Полицмейстер диктовал обстоятельства задержания, перечислял изъятые документы, аккуратно выговаривая каждое имя и каждую дату. Ревизор время от времени уточнял формулировки, поднимая глаза от журнала и задавая короткие вопросы. Михаил Аполлонович же всё слушал, за всем наблюдал и лишь изредка вставлял замечания.

— Укажите непременно, что бумаги были изъяты при свидетелях, — говорил он.

Когда список изъятых бумаг был завершён, городничий осторожно придвинул к Михаилу Аполлоновичу документ с ещё влажными строками.

— Прошу удостоверить начало следствия, — сказал он.

На столе лежала печать — тяжёлая, с тёмной ручкой, отполированной множеством чужих пальцев. Михаил Аполлонович взялся за эту печать.

— Следствие начинается, — объявил он.

Печать коснулась бумаги.

Ревизор выдохнул и отложил перо, а Иннокентий Карпович Шустров присыпал свежий оттиск песком. Аппаратная война в уезде закончилась так же тихо, как началась сегодняшняя канцелярская работа.

— Господа, — сказал ревизор, закрывая журнал, — дальнейшие действия будут проводиться в установленном законом порядке.

Эпилог

Несколько недель были набиты делами так туго, что я почти перестал замечать смену дней.

Однажды вечером после очередного напряженного дня, полного рутинной сверки документации, которую мы проводили в управе, я отложил папку и поднялся из-за стола.

Работы было много, но постепенно, совместными усилиями мы всё же разгребали завалы, оставленные Мухиным и Голощаповым.

То, что ещё некоторое время назад казалось невозможным, теперь наконец приобретало очертания. Очертания нового формата делопроизводства уезда — чистого и понятного.

Направляясь к выходу, я шагал через зал, где длинные столы стояли рядами. Несколько служащих еще работали, перелистывая журналы и раскладывая бумаги по стопкам. Я по старой привычке приготовился пройти незаметно, как делал это прежде. Однако ближайший к двери писарь поднял голову, узнал меня и поспешно встал, отодвинув стул с таким скрипом, что тут же обернулись сразу несколько человек.

— Хорошего вечера, сударь, — сказал он, слегка поклонившись, и в голосе его не было и тени прежней ленивой фамильярности.

Я ответил тем же и пошёл дальше, приятно удивившись этой маленькой перемене. Раньше писари не занимались ничем дельным, если только не считать таковым ковыряние в носу. Теперь же они приводили в порядок целые пласты документации. Последовательно и дотошно, по моей системе делопроизводства.

Уважение, добытое риском, редко приносит радость, и доверие системы не выглядит подарком, когда понимаешь, как легко его потерять. Вчерашние победы тают, будто венчик из взбитых сливок на дорогом пирожном, а вот ответственность остаётся надолго. И понимание этой ответственности мне всё-таки удалось здешним служащим привить.

У крыльца управы, где прежде толпились просители и курьеры, висела доска объявлений, сплошь покрытая свежими листами бумаги. Края их ещё не успели пожелтеть, и чернила на некоторых строках казались даже влажными. Я остановился и стал читать. Временные назначения, создание комиссий, распоряжения о проверках складов, больницы и дорожного ведомства, уведомления о продолжающемся следствии.

— Снова списки, — хмыкнул проходящий мимо старик в поношенном армяке. — Теперь всё по новой переписывают-с.

— Так чего бурчать, когда порядок наводят, — ответил ему другой мужик, пониже ростом, с клочковатой бородкой. — За столько лет-то!

Я прошёл мимо, делая вид, будто не слышу. Разговорами, как и прежде, полнился город, и разговоры эти, ветром носимые, были самым надёжным моим информатором.

На самом деле менялось многое. И менялось в лучшую сторону. Мост, который прежде держался на добром слове, наконец, начали ремонтировать: к переправе свозили лес и камень, а возле настила впервые появился надзорный журнал.

В аптеку завезены были первые партии препаратов, и разговоры о пустых полках притихли.

В лавках стали работать осторожнее: уж не вовсе без хитрецы, но всё же весы чаще проверяли при покупателях, а жалобы начали принимать в специально заведённые книги без прежней ленивой усмешки.

Следствие ещё продолжалось, и многое держалось на страхе перед новым порядком, а не на привычке к нему. Город вокруг медленно, но неотвратимо менялся, оставаясь при этом внешне совершенно прежним.

Следствие ещё не завершилось, бумаги продолжали множиться, и впереди явно ждали новые решения и новые имена, однако порядок уже начал меняться, и этот новый порядок ощущался в каждом шаге и каждом взгляде.

После рабочего дня у меня была назначена встреча в той самой кондитерской, откуда мы в свое время наблюдали за управой с ревизором.

Настя уже ждала меня за одним из столиков. И, пожалуй, первым, что бросилось в глаза, была её осанка, в которой больше не чувствовалось прежней сдержанной тревоги, словно бы готовности бежать, прятаться.

— Я рада, что вы нашли время встретиться, — сказала она, чуть склонив голову.

— Я тоже рад видеть вас, Анастасия Григорьевна, — ответил я.

Мы заказали кофе и взяли свежих булок, а потом Настя заговорила.

— Я забрала бумаги из губернии, — рассказала она. — Поместье окончательно закреплено за мной, выплаты восстановлены в полном объёме, а по делу назначена компенсация за незаконные распоряжения.

Облегчение в ее голосе невозможно было скрыть, я видел, что девчонка счастлива. Весь тот гнёт, которым был наполнен последний месяц её жизни, наконец-то ушёл, улетучился.

— Значит, всё завершилось, — сказал я.

— Завершилось… теперь никто не сможет вернуться к прежним притязаниям.

Мы помолчали, смакуя кофе.

— Я понимаю, какой ценой это было сделано, и хочу сказать вам спасибо, — прошептала девушка.

— Я сделал лишь то, что было необходимо, — ответил я, чувствуя, что любые другие слова здесь выглядели бы излишними.

— Для нас это было больше, чем необходимость, — ответил Анастасия. — Теперь можно смотреть в глаза людям и не бояться осуждения, можно думать о будущем, а не о защите от прошлого. Митенька отправится на лечение в столицу… Всему этому я безмерно рада. Алексей Михайлович нашел лучшего доктора, который обещал помочь…

Я кивнул, понимая, что эта история действительно подошла к концу, и вместе с этим пришло редкое чувство покоя.

* * *

Во дворе гостиницы стоял готовый экипаж, тихо звенела упряжь и негромко переговаривались слуги, укладывающие в дорожный сундук последние вещи.

Дорога уже ждала, когда колёса коснутся брусчатки и уезд останется позади.

Алексей Михайлович стоял у экипажа в дорожном сюртуке, держа в руках перчатки, и в его осанке чувствовалась уверенность, которой раньше не было. Он говорил с кучером, и я невольно отметил, что сомнения, которые сопровождали его в начале проверки, остались где-то в прошлом, вместе с первыми днями нашего знакомства.

— Всё уложено? — спросил он, обращаясь к слуге.

— Всё, ваше благородие, — ответил тот, увязывая крышку сундука и поправляя ремни.

Ревизор кивнул и, заметив меня, подошёл ближе.

— Благодарен, что вы изыскали время проститься, — сказал Алексей Михайлович.

— Я не мог не проводить вас, — ответил я.

Он на мгновение задумался, будто подбирал слова.

— Я должен поблагодарить вас за помощь в этом деле. За время проверки я многому научился и теперь лучше понимаю, как на самом деле устроены подобные расследования.

Я молча кивнул, принимая его искреннее признание.

— Вначале я полагал, что достаточно следовать установленному порядку, — продолжил он. — Теперь же понимаю, что порядок иногда приходится защищать, а иной раз и разобрать по винтику прежде, чем доверять.