Патриот. Смута. Том 11 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 20

— Там еще Вязьма на пути. — Проговорил Василий Васильевич Голицын. — Сын мой там, на западе. Он пока ляхов сдержит. Но сил мало у него. Шведы там, вроде стойкие. Но… Кто знает, как там сейчас дело-то поворачивается.

— Гонец до Можайска и обратно. — Я задумался. — За двое суток должен обернуться. Если гнать.

— Если лошадей не щадить, то можно. Но, но риск-то большой. Банд всяких много. — Внес свои мысли Шереметев. — Могут схватить. А мы ждать будем.

— Ну что нам, без связи сидеть теперь. — Проговорил я недовольно. — Нужно понимать, знать нужно. Что ляхи, где они. Как у наших войск дело обстоит.

— Надо. — Первым поддержал меня Ляпунов. Затем остальные закивали головами.

И здесь внезапно на улице раздался громкий выстрел, затем донесся с места, куда московский люд, торговцы возы привезли, звон стали.

В 1994 году Народный учитель СССР, умер. Очнулся в Российской империи, в 1810-м, в теле учителя-изгоя. Предстоит драка, за умы, за страну:

https://author.today/reader/546410

Глава 10

Полковники мои встрепенулись. Понимали все, что, скорее всего, драка между их людьми идет. Кому еще в кремле с заходом солнца из пистолей палить и сабли из ножен тянуть?

— Что? — Я вскинул бровь, оторвавшись от карты. — Идем.

— Ты господарь, не гневись только… Прошу тебя. Разобраться… — Начал Григорий.

— Разберемся.

Когда мы подходили к двери, из коридора, ведущего в бывшие царские покои Шуйского, в так называемую мужскую часть выскочил Богдан, а следом за ним Абдулла. Лица злобой перекошенные. Первый с саблей и пистолем, босиком, в одних портках. Поверх голого торса накинут кафтан, видимо, им он прикрывался или спал на нем. Татарин в расхлестанном халате с луком. Колчан за плечом торчит, стрелы гремят при ходьбе. Глаза у обоих дикие, вращаются.

— Кого бить? Где враг! Господарь! — Заорал казак.

— Алга! — Прошипел татарин.

Я бы даже рассмеялся, если бы ситуация не выглядела опасной. Махнул им рукой.

— За мной. Все.

И мы скорым шагом, переходящим на бег, рванули по темным коридорам наружу. Туда, где совсем недавно рассматривали подаренные московским народом телеги со всяким имуществом.

Не доходя несколько десятков шагов, на нас вылетел ошалелый парень. Видимо послали самого молодого и шустрого.

— Там… Там…

— Что? — Спокойно спросил я. Тряхнул его за плечи.

— Господарь. — Глаза его полезли на лоб. Видимо, в полумраке он не разобрал, на кого налетел. — Сотники с боярскими побьются сейчас. Наши с московитами.

— У нас тут все наши. Чужих нет. — Толкнул его обратно. — Веди и рассказывай.

Он двинулся параллельно мне и запинаясь пытался пояснить по ситуации.

— Там же как… Дядька Григорий… Он же это… Он же приказал все ценное в казну… В сокровищницу, значит, а возы… Возы к поместью. К этим. Ну.

— Мстиславским.

— Да, господарь, да. Так все.

— И?

Просвет двери был уже совсем рядом.

— Ну мы пока смотрели, пока то, пока се… А тут спор зашел, кому сундуки с серебром нести. Мы-то это… Взялись, значит. А эти говорят…

— Чего? — Я вышел на улицу.

— Рожей не вышли… Ну или как-то так. Я-то не слышал сам. Но тут как началось, ну и… Мне говорят, беги. Быстр ты. Зови… А то побьем бояр.

Я хмыкнул. Мои люди проявили невиданный гуманизм. Там на поле перед Серпуховом, не думая в упор после удара тяжелой моей бронной конницы легкие аркебузиры расстреляли почти полторы сотни детей боярских и бояр. Самую элитную конницу, что привел Дмитрий Шуйский. Цвет московского боярства. А здесь, получается. Раз за столом вместе сидели, то сразу бить не стали.

Моих то ощутимо больше было. На чьей стороне сила было ясно.

Огляделся. С крыльца, сверху все было вполне хорошо видно, несмотря на время суток.

Соборную площадь в кремле уже своим пологом накрыла ночь. Кое-где горели факелы, вырывая из мрака пространство. В темноте при свете луны видно было силуэты людей. Преимущественно спины.

Большой отряд — явно мои, окружили у одной из телег человек пятнадцать. Как раз детей боярских, что привели с собой в качестве сопровождения Голицын и Шереметев. Пахло порохом, но крови и павших я не видел.

Шумно было. Орали люди друг на друга. А от поместья Мстиславских и со стороны собора, с севера получается, видел я, что торопятся на подмогу моим еще люди.

Ну… Тут без шансов. В случае боя боярчикам смерть придет очень и очень быстро. Чего же они ерепениться то вздумали?

— Люд служилый! Чего удумали⁈ А?

— Господарь, господарь пришел, господарь здесь. — Прокатилось.

— Что не поделили? Кого казнить? Кого миловать? А ну! — Я начал спускаться.

Мои люди как-то расступаться начали. Оружие, что в их руках было, отправлялось в ножны. Пряталось. Драться они явно не горели желанием, хотя и сила на их стороне была. Знали, если я пришел, то по справедливости все рассужу.

— Мои это… — С тяжелым вздохом проговорил Шереметев.

Здесь же вмешался Голицын, тоже добавил.

— Да и мои.

— Вижу. Разберемся.

Подошел я поближе к возам, где держали оборону дети боярские.

— Ну что? Чего не поделили? Вроде недавно ели, пили вместе, говорили. А тут, за сабли? Кто зачинщик?

Повисла тишина.

— Что, всех казнить? — Холодно сквозь зубы процедил, давая понять, что если не выйдет тот, кто виновен, достанется всем и сильно.

— Я это! — Вперед вышел молодой, считай безусый совсем, слегка осоловевший и трясущийся от выброса адреналина в кровь, парнишка.

Сколько же тебе, мальчишка? Не рано ли ты саблю взял, да еще и на моих опытных людей с ней.

— Как звать? — Я уставился на него.

Заметил, что сбоку Василий Чершенский подходит, но взгляда от мальца не отводил.

— Павел Янушев я. Шереметеву, Фёдору Ивановичу служу. Второй год.

Второй! Мать честная, как же оскудела со Смутой земля Русская, если такие мальцы служат. Или может это глаза меня подводят и в темноте не понимаю. Может, просто молодой да щуплый?

— И чего же ты за саблю-то хватаешься? Чего палишь из пистоля?

— Из пистоля не он. — Проговорил тихо Чершенский. — Не он это, господарь.

— Разберусь. — Я не повернул на него голову. — Потом поговорим, сотник.

Буравил взглядом этого Павла.

— Ну так что?

— Да чего они… — Проговорил он с какой-то, почти детской, обидой. — Вижу я, значит, что серебро в ларцах. А эти их брать… И тащить! — Он петуха пустил, голос срывался, когда мальчишка говорил.

— Тащить? Куда? — Я приподнял бровь.

— С воза. Брать. Руками своими. А рожи-то… — Он вскинул глаза на меня. В них был страх невероятный, но также за ним пряталось нечто по-настоящему могучее. — Мы таких на Волге с Федором Ивановичем били.

— Рожи? — Я не очень понял, о чем он. Но спустя миг до меня стало доходить.

М-да… Ситуация-то не стоила выеденного яйца. Нашли из-за чего биться.

— А как еще… Сразу видно, казаки. А от казака до разбойника…

При этих словах мои люди, что подле стояли, загудели, несмотря на то, что стояли до этого, все слушали, молчали. Но такого отношения к себе даже в моем присутствии терпеть им не хотелось.

— Хочешь сказать… — У меня чуть не сорвалось слово «малец», но все же не стал я его унижать. Человек совершил поступок, для которого нужна по-настоящему могучая сила воли. Да, идиотский поступок. Не разобрался. Юн слишком был и неопытен. — Хочешь сказать, что люди мои, разбойники?

— Да… — Тут в его глазах страха стала еще больше. Он отшатнулся, замотал головой. — Нет, господарь, нет, никак не могу. Но… Но…

— Но?

Он голову опустил. Сейчас расплачется, как мальчишка.

— Не доверил ты людям моим серебро носить? Засомневался? — Я усмехнулся. — Защищал добро мое от людей моих?

— Господарь… — Почти простонал он. — Видел я… — Шмыгнул носом. — Видел, как обозы воровские люди грабят. Бились мы с ними тогда крепко. — Вскинул голову. Лицо в слезах было. — Не мог я им доверить! Никак!