Предатель. Я сотру тебя! (СИ) - Жасмин Лия - Страница 19

— Отлично. — Макаров кивнул. — Во-вторых, мне нужны письменные, заверенные нотариально показания вашего персонала. Особенно тех, кто был свидетелем прихода инспектора, его поведения, слышал его слова. Их впечатления, их оценка ситуации. Чем больше — тем лучше. Каждый голос — это гвоздь в крышку их гроба. Сможете организовать?

— Да, — Лиза почувствовала прилив энергии. Действие! Конкретное, понятное действие против врага. — Мои сотрудники лояльны. Они видели все. Я поговорю с ними, объясню важность. Показания будут.

Макаров медленно, почти церемонно, отпил глоток кофе.

— Тогда, Елизавета Анатольевна, считайте, что процесс пошел. — Он поставил чашку. — Я подготовлю проект иска. Вам нужно будет его подписать. А дальше… — В его глазах вновь мелькнул тот самый стальной блеск, и Лиза вдруг абсолютно ясно почувствовала его мысль, как будто он произнес ее вслух: Этот человек раздавит любого врага законным путем. Без шума, без спешки, но навсегда.

Глава 27

Отчеты для Макарова лежали аккуратной стопкой на столе — холодное, чистое оружие в войне с системой. Но здесь, сейчас, ее главное поле боя было не в судах и не в кабинетах. Оно было в маленьком сердце ее дочери, захваченном врагом.

Страх сжимал горло. Страх перед новым взрывом ненависти, страхом увидеть в глазах Кати — ее Катюши! — ту чуждую, злую девочку из телефонного динамика. Но отступать было нельзя. Молчание — тоже оружие врага. Лиза набрала номер Кати. Сердце колотилось, как птица в клетке.

Телефон подняли сразу. Но голос в трубке был не детский.

— Алло? — прозвучало сладким, ядовитым сиропом. Ирина Викторовна.

Лизу передернуло. Она знала. Знала, что свекровь будет дежурить у телефона, как злобный цербер.

— Ирина Викторовна, здравствуйте, — голос Лизы звучал ровно, как лед на озере, хотя внутри все сжималось. — Можно Катю, пожалуйста?

— Катюша? — Голос свекрови стал искусственно-жалостливым, театральным. — Ой, Лизанька, да она не хочет с тобой разговаривать! Совсем! После того как ты ее вчера довела до истерики! Ребенок плакал всю ночь, бедняжка! На нервы ей действуют твои выходки! — Яд капал с каждого слова.

Лиза закрыла глаза на мгновение, собирая всю свою волю в кулак. Не поддавайся. Не кричи. Не дай ей победить.

— Ирина Викторовна, — ее тон стал еще холоднее, металлическим. — Передайте Кате, что я звонила. И что я люблю ее.

— Любишь? — фальшивое сочувствие сменилось откровенной злобой. — Да ты ее в гроб вгонишь своей «любовью»! Своими жалобами, своими скандалами! Она останется с нами! С отцом и со мной! Где ее любят по-настоящему и не ломают ей жизнь!

Вот оно. Открытое заявление войны. Захват трофея. Лиза почувствовала, как холодная ярость, чистая и острая, как лезвие, вытесняет страх. Она выпрямилась.

— Катя — моя дочь, Ирина Викторовна, — произнесла она четко, отчеканивая каждое слово. — Ее место жительства определит суд. С учетом ее мнения, ей ведь уже шестнадцать лет, она имеет право голоса. — Она сделала маленькую паузу, давая этим словам врезаться в сознание свекрови. — А ваши попытки настраивать ее против матери, манипулировать ее чувствами — это не любовь. Это преступление против ребенка. И я обязательно передам все ваши слова и действия своему адвокату. Для суда. Каждый ваш звонок, каждая ваша фраза — это доказательство. Доброго дня.

Она положила трубку до того, как Ирина Викторовна успела выдохнуть новый поток яда. Руки тряслись. От ярости. От бессилия. От боли. Она только что говорила о своей дочери, как о предмете спора в суде. Это было невыносимо.

Но отступать было нельзя. Ни на шаг. Лиза быстро открыла мессенджер. Написать Кате. Сейчас. Пока свекровь не успела налить в ее уши новую порцию отравы. Пальцы дрожали над экраном. Нужно было найти слова. Любые. Только не обвинения. Только не гнев. Только...

Она набрала сообщение, стирая и переписывая фразы, стараясь, чтобы сквозь текст не просочилось ни капли ее собственной боли и гнева:

«Катюша, солнышко моё. Я люблю тебя. Без условий. Без упреков. Просто люблю. Я всегда здесь. Всегда буду ждать. Когда захочешь поговорить — просто скажи. Я готова слушать. Все, что ты захочешь сказать. Я здесь. Люблю. Мама.»

Она нажала "Отправить". Сообщение ушло. И... повисла тишина. Экран телефона был ярким пятном в полумраке комнаты. Лиза не отрывала от него глаз. Секунда. Две. Пять. Десять.

Ответа не было.

Ни галочек "прочитано". Ни троеточий набора. Ничего. Абсолютная, оглушительная тишина. Как будто ее слова упали в черную бездонную дыру, вырытую между ней и дочерью ложью и манипуляциями.

Лиза медленно опустилась на ближайший стул. Телефон выскользнул из ослабевших пальц и упал на мягкий ковер. Она сжала виски руками. Боль, острая и режущая, как осколки стекла, впивалась в горло. Она только что вела холодный бой со свекровью.

Юридически безупречно. Но здесь, на этом главном поле боя — поле сердца ее дочери — она проигрывала. Молчание Кати было страшнее любых криков Ирины Викторовны. Это была стена. Высокая, глухая стена, возведенная врагом между ними. И как ее пробить? Как достучаться? Любовью? Она только что послала всю свою любовь в этих строчках. И получила в ответ... пустоту.

Она сидела, глядя в темнеющее окно, и чувствовала, как по щекам медленно ползут горячие, горькие слезы бессилия

Глава 28

Неделя. Семь долгих дней, как голос Кати, ледяной и чужой, разбил что-то внутри прямо в машине. Семь дней с тех пор, как Олег, не задавая лишних вопросов, просто довез ее до дома, сказав те самые слова: «Вы не одни». Семь дней родительских пирогов, бульона и их тихой, ненавязчивой паники, которая, как ни странно, давала опору.

Боль от Кати все еще жила под ребром, тупая и ноющая, как незаживающий синяк. Контакты психологов от Олега лежали на тумбочке, обещая возможный путь, но Лиза откладывала звонок. Не сейчас. Сейчас ей нужен был салон. Не крепость, а... привычное пространство. Место, где она знала каждую трещинку на полу и каждый оттенок краски на полках.

В салоне пахло кофе, лавандовой сывороткой и... жизнью. Не та бешеная энергия, что была до всего этого кошмара, а ровный, набирающий силу гул. Акция «После шторма — сияние!», придуманная Олегом, работала. Клиенты возвращались — осторожные, с вопросительным взглядом, но возвращались. Увидев Лизу за стойкой, спокойно обсуждающей график, мастера за работой, они расслаблялись. Слухи отступали перед обыденностью и качеством.

Лиза перебирала записи на планшете. Костюм сидел безупречно, стрелки были безукоризненны, волосы собраны. Внешне — контроль. Только чуть глубже обычного тени под глазами и едва заметное напряжение в уголках губ выдавали внутреннюю бурю. Катя. Мысли о дочери были фоном, постоянным и мучительным, но Лиза училась не давать им парализовать себя.

Анастасия подошла неслышно. С тех самых пор, когда салон был крошечным помещением с двумя креслами, а Настя — студенткой с горящими глазами. Она видела Лизу молодой, амбициозной, влюбленной, разочарованной, побеждающей. Видела, как рос этот бизнес, как росла сама Лиза. И видела сейчас, как ее подруга и босс переживает, пожалуй, самое страшное — отторжение собственного ребенка.

— Лиз, — тихо сказала Анастасия, отбрасывая формальности в момент затишья. Голос ее был как всегда, спокойный и надежный. — От «Chromatique» привезли те самые пробники. Парижская коллекция. Оттенки — просто волшебство. Марина уже тестирует, в полном восторге.

Лиза оторвалась от экрана, встретив взгляд Насти. В этих знакомых глазах не было ни капли жалости — только понимание, поддержка и абсолютная уверенность в ней. Такая же, как пятнадцать лет назад, когда все вокруг сомневались, а Настя просто верила.

— Спасибо, Насть, — Лиза позволила себе легкую, чуть усталую улыбку. — Борис, наверное, кусает локти. Хотел нас лишить «Lumière», а мы нашли что-то, возможно, даже лучше. — В голосе прозвучала горьковатая ирония, но и капелька удовлетворения. Они справлялись.