Три вида удачи (ЛП) - Харрисон Ким - Страница 41

— Разберёмся — с чем? — выпалила Даррелл; даже сквозь приглушённость было слышно её замешательство.

— Ты видела тень? — сказал Райан напряжённо. — В тот момент, когда она расплавила кольцо?

— А что с тенью? — Даррелл замялась, потом: — Нет, нет, нет, нет, нет… Она не та, кем ты хочешь, чтобы она была. Райан…

— Да? Тогда объясни мне, почему эта тень так среагировала, когда она его расплавила.

— Оставь это, — сказала Даррелл, и в её голосе прозвучало предупреждение. — Это слишком умно, чтобы с этим играть.

— Я и не играю. У тебя ведь всё ещё есть тот дросс-дрейф, да? Та пылевая крошка, которую она обернула в пси-поле и пнула в стену прошлой ночью?

— Да, — ответила Даррелл оскорблённо. — Я собиралась отправить его в хранилище вместе с сегодняшним уловом. А что?

— Она обернула его в пси-поле. Ты уверена в этом. Я хочу посмотреть, что сделает тень…

Я прижала ухо плотнее, когда их голоса стали тише.

— Боже мой… — сказала Даррелл. — Она на него пошла.

— Потому что он инертный — как и дросс в её жезлах и в коротком шнуре, — сказал Райан.

— Она сказала… — пробормотала Даррелл. — Она сказала, что пользуется жезлом, потому что дросс обжигает, пока она не обернёт его в поле. Райан, а если она — это правда? Мы что, были слепы?

— Чёрт тебя дери, Херм, — сказал Райан уже зло. — Это был не Херм. Это был её отец.

Мой отец? Их голоса расплылись, и я отпрянула, сжимая футляр с жезлами крепче. Какое отношение Херм вообще имеет ко всему этому? Райан сказал, что я расплавила кольцо магией, но я же явно не была прядильщиком.

Так кем же я, чёрт возьми, была?

Глава 13

Мои плечи покачивались в такт «Personal Jesus» Мэрилина Мэнсона — агрессивный грохот и тягучий вокал ничуть не помогали избавиться от разладившегося настроения, пока я готовила ранний ужин просто ради того, чтобы было чем заняться. Раздражённая, я замерла у кухонной стойки и уставилась в гостиную. Отражённый солнечный оранжевый свет резко выделялся на фоне первых чёрных пустынных теней, но до заката оставались ещё часы.

День выдался умственно изматывающим: мысль «Я — Прядильщица… нет, не я» таскала меня от подъёма к упадку и обратно, пока эмоциональная каша не растворилась в тупой, бесцветной онемелости где-то к трём. Устав, я слизнула с пальца тесто для вафель, проверяя вкус, прежде чем вылить кружку на раскалённую поверхность. Вафли на ужин Эшли никогда не любила, но для меня это была еда утешения, а утешение мне сейчас было нужно.

— Сироп… — прошептала я, оставляя тесто доходить и направляясь к холодильнику. Воспоминание об Эшли притянуло мой взгляд к её двери, и я обмякла, доставая сироп и масло. Было бы приятно прогнать через неё всю эту путаницу в голове, даже если мы всё ещё ссорились.

— Иди домой. Никому не говори, — пробормотала я, думая о том, как легко Раину было это сказать. Поморщившись, я выключила музыку, и колонка в другом конце комнаты смолкла. Стеклянные двери на балкон были распахнуты, несмотря на жару, и вместе с первым дыханием вечерней прохлады, стекавшей с горы, внутрь вплыл слабый звук марширующего оркестра.

— Знаешь что, Плак, — сказала я, протягивая ему кусок бекона. — Пойдем сегодня пешком к лум. Разомнёшь лапы.

Плак жадно проглотил угощение и завилял хвостом, прося ещё; его подбородок был почти вровень со столешницей. Я потрепала его по ушам, улыбаясь, пока где-то вдали оркестр играл процесссионный марш. Пешком было дольше, но на кампусе будет людно, и мне не хотелось рисковать — ехать на велосипеде самой и вести Плака на поводке, когда вокруг столько отвлекающих факторов.

По тихой улице проехал чёрный фургон — треугольник и точка, логотип чистильщиков, как немой кивок грядущим празднествам. Сейчас он был почти пуст, но к рассвету заполнится сверкающими бутылками. Казалось, весь кампус собрался в аудитории — аплодировали студентам, переходящим на следующий этап, — и я уже не знала, что чувствую. Может, и я двигаюсь дальше. Может — нет.

Это был не Херм; это был её отец, — отозвалось в голове, и я взяла телефон. Его номер у меня был. Я ненавидела этого человека, но мне нужны были ответы.

Прислонившись к стойке, я сдвинула лапы Плака со столешницы и открыла сообщения. Первое письмо Херма было, мягко говоря, туманным, и пульс участился, когда я пролистала переписку до фотографии отца. Плечи опустились, я замешкалась. Мне не нравилось, что у Херма был телефон моего отца. Звонить я не собиралась — перейти на переписку казалось проще, безопаснее, может быть?

— Прости, пап, — прошептала я, начиная новый диалог, неприятно задетая тем, что память о нём должна была вмещать эту слизь.

Хватит присылать мне деньги. Я бы предпочла телефон моего отца.

Кстати, Райан говорит, что это был мой отец, а не ты, — написала я, не собираясь отправлять словесную рвоту. Что происходит?

Целую, Петра.

Я уставилась на сообщение, пытаясь понять, что следует ответить, а не что хочется. Может: Ты отвратителен. Оставь себе свои деньги вины.

— Плак, вниз, — прошептала я, отталкивая его лапу от живота, когда он стал выпрашивать ещё бекон. — Нет! — воскликнула я, когда большая чёрная лапа шлёпнула по телефону, и я судорожно удержала его в руке. — Плак, сидеть! — приказала я и тут же замерла, почувствовав, как дросс ломается — не во мне, а в телефоне.

— Нет, нет, нет, нет, нет! — мои слова посыпались короткой дробью, когда прозвучал вжух исходящего сообщения. Это был дросс карьерного консультанта Эшли. Я пропустила дрейф — неудивительно, его было много.

— Теневой сопель, Плак! — вырвалось у меня. Сообщение было отправлено. — Чёрт, чёрт, чёрт, — пробормотала я, прижимая Плака вниз и пытаясь вспомнить, как отозвать сообщение.

Я застыла от весёлого «динь», оседая на месте. Стиснув зубы, прочитала:

Ты недавно прикасалась к тени?

Формулировка резанула. Прикасалась, а не поймала. Я нахмурилась, когда почти сразу пришло ещё одно сообщение.

— Ну ты только посмотри, мармеладка, — пробормотала я, глядя на экран. — Он хочет, чтобы я встретилась с ним в его студии. Сейчас. Одна.

Ага. Конечно.

Его письма всегда приходили через почтовое отделение Сент-Унок, и я почему-то была уверена, что он живёт в Тусоне. Осознание того, что у него есть жильё здесь, вызвало неприятное, липкое чувство. Как он умудрился столько времени оставаться вне поля зрения?

Запах горячего теста выдернул меня из раздумий. Я сунула телефон в задний карман, проигнорировав входящее сообщение, — индикатор вафельницы погас. Я подняла крышку, аккуратно отделила пропёкшееся тесто и добавила ещё порцию, закрыв её снова.

Стоя у стойки, я открыла банку с маслом и щедро намазала вафлю, настроение уходило внутрь себя, пока мысли качались от «я не Прядильщица» обратно к «я — да».

Я не знала, смогу ли быть такой, как Даррелл, Марж и Аким — работать целыми днями в подвале среди бутылок с дроссом, который собирали другие чистильщики, довольствуясь лишь историями, с которыми они возвращались. У Райана всё было проще, но и он сам дросс не ловил — только распределял задания. Мне нравилось то, чем я занималась, и я была слишком далека от выгорания, чтобы хотеть всё бросить.

И всё же — был лодстоун. Я расплавила то кольцо с помощью магии. Но магию нельзя делать без лодстоуна. Может, я всё-таки связалась с ним — а потом сломала. Что никак не вязалось с тем, что Райан говорил: безопаснее, если все будут считать меня Прядильщицей, пока они не разберутся.

Не пока я.

Университетская песня болельщиков звучала всё громче. Я доела первую вафлю, и мысли снова свернули к Бенедикту — наверняка он сейчас на вечеринке, где его превозносят как великого освободителя от карательных сборов чистильщиков за отходы, под одобрительные взгляды преподавателей и восторги студентов. Я завидую? подумала я, стоя на кухне и доедая вафли, пока он купался в поздравлениях за свой новый процесс, а все — вплоть до моей соседки — пытались урвать себе кусочек.