Большой игрок 1 (СИ) - Моури Эрли - Страница 36

Когда граф глянул на меня, я было качнул головой, помня об ограниченном времени визита и как бы отказываясь.

— Ты чего? Всегда же любил наше варенье. Помню, пока мы с твоим батей документы перебирали, сам слопал полбанки, — серые, почти пепельные глаза Старовойтова стали веселыми.

— Да мне бы к пятнадцати на склады успеть, — пояснил я. — Понимаете ли, два часа назад сам того не ожидал, но возникло срочное дело. Я, Александр Петрович, к вам еще вчера собирался, но не срослось. Вот сегодня, решил, что обязательно буду, а у меня тут дело со складом Ермолиных.

— Сегодня же воскресенье. Какое еще дело? — Старовойтов нахмурился. — Идем, чего здесь стоять! — и повторил камердинеру: — Чайку! С таежным вареньем и пирогом.

В общем, как бы встрял я. Бежать от Старовойтова, когда он приглашает к чаепитию, более чем невежливо. Тем более я-то пришел наладить отношения, а не навести на них еще больше тени. Следуя к гостиной и бросив взгляд на часы, что возвышались возле лестничного марша, я быстро прикинул: в запасе у меня имелось максимум часа полтора. Полчаса на чай с его сиятельством, полчаса до моего дома — это если быстро ехать и не стрясется никаких дорожных происшествий, и полчаса снова до складов. Хотя до Савойской площади, возможно, выйдет побольше… Я пока скверно представлял расстояния в Москве. В общем, времени впритык. Могу не успеть. А успеть очень надо, иначе завтра то же самое мыло может серьезно взлететь в цене. Остается лишь как-то сократить время чаепития с графом.

Мы устроились на диване рядом с чайным столиком. На вопрос Александра Петровича, мол, как жизнь и чем ныне дышу, я не стал вдаваться в подробности. В первую очередь я на самом деле хотел покаяться за прежнего Рублева и сказал:

— Ваше сиятельство, уж простите за прежнюю дурь. Вы всегда были для нашей семьи добрым покровителем, и с моей стороны огромная вина, что я столько времени сторонился вас. Ни доброго визита, ни малой весточки. С моей стороны это крайне нехорошо. Честно, сожалею.

— Хорошо, Саш. Я, признаться, не совсем понимаю, почему ты пропал с мох глаз. Вернее, понимаю, — он усмехнулся, подняв глаза к потолку и будто разглядывая на нем бледную роспись. — Ладно, не будем это трогать. Рад, что ты пришел. Очень рад. Последнее время отца твоего вспоминаю. Мать… И конечно тебя, еще мальчишкой. Твои родители исчезли из этой жизни так рано — оно очень горько. А ты… В общем, не будем это трогать. Хорошо, что пришел, — он положил тяжелую, сухую ладонь на мою руку, и нервные трепыхания прежнего Рублева меня отпустили.

Чай нам подала миловидная служанка. Старовойтов что-то рассказывал о себе, о событиях, которые будто бы должны быть интересны мне, но я мало что помнил и многое не понимал в его речи. Затем он спросил о моих отношениях с Самгиной. Я ответил, что недавно с ней расстался. О том, что теперь вокруг Насти вьется барон Карпин, говорить не стал. Как и умолчал о предстоящей дуэли. Очень не хотелось, чтобы Александр Петрович думал, будто я пришел к нему под давлением обстоятельств и ищу защиты от Карпина. Быстро замяв тему со своей несостоявшейся невестой, я начал рассказывать о своих планах по «Богатею».

— Вот это ты молодец, Саш! Молодец! Боги! Как же ты изменился! Ты так повзрослел за год, трудно поверить! — воскликнул он, заулыбавшись. — Помню, сколько твоей отец души вложил в свое торговое начинание. Я отговаривал, но он был упрям, делал. И, наверное, для себя был прав. Если ты поднимешь его дело, то тебе большое уважение. И не стесняйся обращаться ко мне, если возникнут какие-то серьезные проблемы.

— Да, Александр Петрович! Возможно, я слишком широко замахнулся — планы огромные. Очень постараюсь справиться сам. Но может повернуться так, что забегу к вам за советом, — я бросил взгляд на часы и вскочил: стрелки показывали на без пяти два! Даже выматериться захотелось: за горячей беседой с графом, я как-то время пролетело неожиданно быстро.

— Извиняюсь, ваше сиятельство! Душевно извиняюсь, со временем немного не рассчитал! Надо бежать! Нужно до трех успеть отвезти деньги на склад! — выпалил я, понимая, что теперь могу не успеть. Может быть, стоило рассказать Старовойтову о моей хитрой затее с мылом, и он бы понял, возможно даже решился быть в этом деле денежной долей, но сейчас на детальные объяснения просто не было времени.

И тут мне пришла в голову еще одна идея. Не очень хорошая. Даже хреновая, но она могла весьма помочь мне.

— До Савойской здесь полчаса езды. Если на домкане, так и за пятнадцать доедешь. Чего бежишь? — отставив чайную чашку, граф встал.

— Александр Петрович… — я все еще не был уверен, что стоит его об этом просить. Ведь если попрошу, то верно подумает, что именно по такой причине приходил, а мне хотелось, чтобы мой визит выглядел светлее, не привязывался к каким-либо делам.

— Что, Саш? — он нахмурился. Когда Старовойтов хмурил брови, его лицо казалось недобрым.

— Займете мне денег? — решился я. — До вечера. Вечером, честное слово верну. Мне сейчас край как надо заплатить за товар, а склады только до трех. Деньги дома есть, но боюсь не успеть.

— Ох, Рублев. Да, со мной так можно… Все-таки ты для меня не чужой человек. Но вообще… Вообще так нельзя. Я хочу, чтобы ты научился понимать очень важные в этой жизни вещи. Во-первых, — он загнул указательный палец, — свое слово нужно держать. Держать со всем старанием, если ты хочешь, чтобы тебя уважали, и чтобы в серьезных кругах ты имел столь же серьезный вес.

Я не понимал, к чему Старовойтов это говорит и уже пожалел, что обратился к нему с такой просьбой. Тем более что только что сказанные графом слова были для меня вполне естественным правилом, сполна выученным в юности. А он поучал меня, как глупого мальчишку.

— Во-вторых, — Александр Петрович, глядя на меня прямо с тяжеловатой улыбкой, загнул средний палец, — твердое слово особо касается денежных отношений. Вообще, брать взаймы — это очень дурное дело. Займы друзьям, близким часто очень портят отношения, уж поверь моему опыту. Если есть нужда, то лучше брать заем в банке. Помнишь, я говорил тебе это прошлый раз?

— Нет, не помню, — я качнул головой, не понимая его. Во мне снова начал вертеться, стонать прежний Рублев, но при этом он никак не желал помочь мне с памятью.

— Саш, как ты не помнишь? — удивился он. — Ты занял у меня 300 рублей в июне. 16 июня. Я даже число помню. Тебе деньги были нужны на госпожу Самгину. Обещал отдать первого июля, как получишь доход с «Богатея».

— Бл*ть! — простонал я, едва удержав себя, чтобы не схватиться за голову. В голове пронеслось: «Гребаный Рублев! Гандон! Чмо конченое! Надо же такая подстава!» Я выдохнул, густо, тяжко и сказал: — Простите, Александр Петрович, но я забыл! Реально забыл!

— Саш, а перед этим ты брал у меня еще 50 рублей — заезжали вместе с Настей Самгиной, — добавил Старовойтов. — Это как бы небольшие деньги, но я сейчас толкую не столько о деньгах, сколько о принципах. О твердом слове и обязательствах.

— Бл*ть! — снова простонал я. Мне хотелось исчезнуть. Теперь я понимал, отчего этот мудак Рублев так сопротивлялся визиту к графу. Дешевый ублюдок! Жалкое чмо! Назанимал денег, чтобы выгуливать эту суку Самгину, и залег на дно! Теперь еще острее стоит вопрос: откуда те деньги, которые в моем сейфе⁈

— Александр Петрович, от души прошу, простите! Клянусь, сегодня же верну вам все, что должен! — выпалил я. — Триста пятьдесят должен или брал что-то еще?

— Странный ты, Саш. Право, очень странный. Я тебя даже как-то не узнаю, — Старовойтов покачал головой и отошел к окну. — Бл*ть! — тихо он, будто передразнивая меня и хмыкнул. — Надо же!

— Поверьте, Александр Петрович, у меня на самом деле есть сильные провалы в памяти. Вам, наверное, трудно в это поверить: откуда у молодого человека что-то нездоровое с памятью — все-таки не старик, но клянусь вам, некоторые моменты прошлого — важного прошлого! — для меня будто стерлись. Особо неприятно то, что я запамятовал свои долги перед вами. Это позор! Жуткое, темное пятно на мне. Я обязательно докажу вам, что я умею держать данное слово и буду его держать со всем старанием, как только выпадет такой случай. Сейчас позвольте, пойду я? Может еще успею на склады. А вам долг обязательно завезу сегодня же! Клянусь перед памятью отца! — выдохнул я, чувствуя себя жалким дерьмом.