Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел - Страница 119

А если убрать рубец?

Если заменить фиброзную ткань живым мышечным волокном, стенка начнёт сокращаться равномерно. Вихрь исчезнет. Нагрузка упадёт. Гипертрофия начнёт регрессировать. Сердце станет работать не на износ, а в штатном режиме. Зависимость от Тысячелистника ослабнет, а может, исчезнет совсем.

Регенерация.

Направленный поток культивации, сфокусированный на рубце, как лазер, который точечно выжигает опухоль, не задевая здоровую ткань. Если витальная энергия способна укреплять сосуды и ускорять заживление ран, что она сделает с рубцом, на который её направляют целенаправленно, день за днём?

Автономность кончилась. Поток рассеялся, как дым. Я сидел в темноте, тяжело дыша. Руки дрожали, но не от слабости.

Впервые за всё время в этом теле я увидел болезнь не как абстракцию из системного уведомления, не «ХСН» на голубом экране, не «сердечная недостаточность» из учебника – конкретный дефект. Рубец на задней стенке левого желудочка. Размер, форма, расположение. Можно потрогать. Можно, теоретически, починить.

Теоретически.

Я опустил руки на колени. Дыхание выровнялось. Жар из правой ладони ушёл, и вены постепенно опадали, теряя красноватый оттенок. Тело возвращалось к обычному состоянию, но внутри, в голове, всё крутилось и крутилось.

Данных нет. Прецедентов нет. Я не знаю, может ли поток регенерировать фиброзную ткань. Может, он её укрепит, сделает жёстче, и станет хуже. Может, разрушит здоровую ткань рядом. Может, ничего не сделает. Может, убьёт.

Слишком много этих сраных «может».

Я встал. Ноги держали ровно, тремор прошёл. Зашёл в дом.

На столе – два черепка с мазками крови, накрытые мисками. Я поднял первую – контрольный образец. Мазок свернулся в плотную бурую корку – норма.

Поднял вторую – опытный, с каплей пиявочного фильтрата. Мазок оставался жидким. Тёмная блестящая плёнка подвижная, не схватившаяся. Через час после нанесения кровь не свернулась.

Гирудин работал.

Мембранная экстракция давала действующее вещество. Пиявки живы, склянка на полке, метод воспроизводим. Один из двух инструментов против Мора подтверждён.

Я записал результат на четырнадцатый черепок, добавив снизу: «Тест на свёртываемость: положительный. Фильтрат подавляет коагуляцию. Концентрация: неизвестна. Доза: неизвестна. Но вещество активно».

Потом взял пятнадцатый – чистый, ещё тёплый от обжига, с ровной гладкой поверхностью.

«Направленный поток (фокус). Принцип: асимметричное распределение энергии. Метод: сужение одного канала, расширение другого. Автономность при фокусе: ~60 сек. Применение: внутренняя пальпаторная диагностика. Обнаружен рубец на задней стенке левого желудочка. Фиброзная ткань, давняя. Причина турбулентности. Причина гипертрофии. Причина всего. Гипотеза: регенерация через направленный поток? Данных нет. Наблюдение. Осторожность.»

Пятнадцать черепков в ряд на полке.

Я проверил тест с бульоном плесени – второй эксперимент, капля фильтрата на свежее мясо. Контрольный кусок начал подванивать. Опытный пока держался – сероватый, но не слизистый. Ещё два дня до результата.

Два оружия. Оба сырые и оба в количествах, которых хватит на одного человека, может быть, на двух. И одно тело, в котором я живу, с рубцом на сердце, которое можно было бы, возможно, починить, если бы я знал, как.

Глава 6

Контрольный кусок сполз с черепка бурой кашей. Я поднёс его к лицу и тут же отвернулся, ведь кислая, тухлая вонь ударила в нос так, что глаза заслезились. Три дня при комнатной температуре. Мясо расползлось в склизкую массу, покрытую мутной плёнкой с зеленоватыми разводами. Бактерии отработали на отлично.

Я накрыл его обратно и взял второй черепок.

Опытный образец. Капля бульона плесени, нанесённая три дня назад на свежий срез.

Мясо высохло. Побурело, стянулось, покрылось плотной коркой, как вяленое. Запах был, но другой – не гниль, а нечто кисловатое, с оттенком грибницы. Я провёл пальцем по поверхности – сухо. Ни слизи, ни плёнки.

Горт подошёл из‑за спины, вытянул шею.

– Ну?

– Смотри сам.

Я поставил оба черепка рядом. Горт переводил взгляд с одного на другой. Кашу он определил мгновенно – сморщился, отодвинулся. Потом долго разглядывал сухой кусок. Потрогал, понюхал.

– Этот не сгнил.

– Не сгнил.

– Из‑за той штуки? Из‑за бульона?

– Из‑за бульона.

Горт сел на корточки. Посмотрел на горшок с плесенью, стоявший на отдельной полке, накрытый тряпкой. Потом на склянку с мутным фильтратом. Потом снова на мясо.

– Лекарь, – он говорил медленно, подбирая слова. – Ежели это в нутро человеку влить, оно и там гниль остановит?

– Должно. Но дозу я не знаю. Слишком много – убьёт печень. Слишком мало – не подействует. Нужно больше бульона, больше тестов.

– Сколько больше?

– Столько, чтобы хватило на ошибки.

Я снял тряпку с горшка. Колония разрослась за три дня: зеленовато‑серый ковёр с белой бахромой по краям, концентрические кольца чётче, плотнее. Жировая основа на дне истончилась, плесень выжрала почти всё. Ещё неделя и ей нечего будет есть.

Четыре чистых черепка лежали на столе, рядом с ними плошка с оленьим жиром – остатки того, что Горт выторговал у Кирены.

– Руки, – сказал я.

Горт встал, подошёл к бочке, вымыл руки дождевой водой. Вытер о чистую тряпку. Я протянул ему нож.

– Обожги.

Он сунул лезвие в угли очага. Подержал, пока металл не покраснел. Вытащил, дал остыть. Я намазал жир на первый черепок ровным слоем, в палец толщиной.

– Теперь срежь кусочек с края колонии. Вот здесь, видишь белую бахрому? Не давишь, не мнёшь. Плоско, как мох стригли.

Мальчишка склонился над горшком. Руки не дрожали. Лезвие скользнуло по краю колонии, подцепило фрагмент размером с ноготь. Зеленоватый комочек с белыми нитями на изнанке. Горт перенёс его на жир и аккуратно вдавил.

– Не дыши на него, – напомнил ему.

– Знаю, знаю, – он отвернул голову. – Чтоб чужая зараза не села.

Второй черепок. Третий. Четвёртый. На каждый – фрагмент колонии, посаженный на жировую подушку. Горт работал молча, сосредоточенно, и только кончик языка высовывался между зубов, как у ребёнка, который учится писать. Я вспомнил, как он три недели назад впервые взял в руки палочку для записей – кривые буквы, перекошенные строки. Сейчас его пальцы двигались с точностью, которой я не ожидал.

– Накрой каждый отдельной миской. Поставь на верхнюю полку, где тепло, и не трогай пять дней.

– А ежели кто полезет?

– Никто не полезет. Дверь закрыта, ключ у тебя и у меня.

Горт убрал черепки. Я записал на пятнадцатом: «Тест № 2: бульон на мясе. Положительный. Фильтрат подавляет гниение на расстоянии от колонии. Вещество растворимо, активно в водной фазе. Можно отделять от грибка. Засев 4 новых культур на жире. Выход бульона через 7–10 дней».

Стук в дверь.

Горт обернулся. Я накрыл горшок тряпкой, задвинул черепки за мешок с углём.

– Открой.

Кирена стояла на пороге. В руках у неё плетёная корзина, накрытая серой холстиной. Она не вошла – ждала.

– Аскер прислал?

– Велел показать тебе, – она подняла корзину чуть выше. – Говорит, без твоего слова никто не притронется.

Голос ровный и спокойный, но корзину она держала двумя руками, и костяшки пальцев побелели.

– Заходи.

Кирена переступила порог, огляделась. Она редко бывала в доме Наро. Взгляд скользнул по полкам с черепками, по горшкам, по мискам с пиявками. Задержался на кристалле, мерцавшем в углу над грядкой Тысячелистника. Ничего не сказала.

Я освободил стол. Кирена поставила корзину, сдёрнула холстину.

Грибы довольно светлые, плотные, на коротких толстых ножках. Два десятка – крупные, как кулак Горта. Запах сырой земли, знакомый и тёплый, заполнил комнату.

– С южной грядки? – спросил я.

– Оттуда. И с восточного края, что у забора. Там поменьше выросли, но набрала тоже.