Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел - Страница 143

Потом пошёл к Тареку.

…

Мы вышли за ворота за два часа до заката.

Свет стал жёлтым, косым, и тени от деревьев лежали длинными полосами, перечёркивая тропу. Лес дышал влажным теплом после дневного прогрева, и запах прелой листвы стоял густо, как в теплице. Где‑то высоко трещала сорока, переругиваясь с невидимым соседом.

Тарек шёл впереди, лук в левой руке, стрела на тетиве, но не натянутая. Спина прямая, голова чуть наклонена вперёд – слушает. После боя с Трёхпалой и двухдневного похода он двигался иначе, чем раньше: мягче, тише, без лишних движений. Инициированный охотник, пусть и четырнадцатилетний.

Я нёс чашку с экстрактом, обёрнутую двумя слоями ткани и уложенную в мешок так, чтобы не расплескать. Ноги ныли после вчерашнего перехода, правая стопа пульсировала под обмотками, но держала.

На ходу я разжал пальцы правой руки и попробовал направить поток вниз, от сплетения к ладони.

Водоворот в солнечном сплетении крутился ровно, привычно, ведь двадцать дней практики превратили запуск контура из сознательного усилия в полуавтоматический жест, как переключение передач для опытного водителя. Я приоткрыл внутреннюю заслонку на четверть, и энергия потекла по каналу к правому предплечью.

Мышцы загудели, но не болезненно, а рабочим гулом, как вибрация натянутой струны. Каналы в предплечье расширялись от регулярной нагрузки, как сосуды расширяются от тренировок – физиология универсальна что в земном теле, что здесь.

Ладонь нагрелась, и я чувствовал, как тепло концентрируется в подушечках пальцев. Каналы держали, сопротивление уменьшилось, ещё вчера на десятой секунде начинались судороги, сейчас их не было.

На тринадцатой секунде правый канал дрогнул. Я закрыл заслонку. Поток схлынул, ладонь остыла за две секунды.

Двенадцать секунд контролируемого удержания. Пять дней назад было семь. Каналы адаптировались, расширялись, пропускали больше с каждой тренировкой. Если темп сохранится, через неделю‑полторы я выйду на полминуты непрерывного вывода.

– Руку свело? – спросил Тарек, не оборачиваясь.

– С чего ты взял?

– Ты пальцами шевелишь на ходу. И лицо делаешь такое… напряжённое. Как когда зубы болят.

Я усмехнулся. Наблюдательный, чертёнок.

– Тренируюсь.

Тарек кивнул и больше не спрашивал. За два месяца нашего знакомства он понял главное: Лекарь делает странные вещи, которые потом оказываются полезными. Не нужно спрашивать «зачем», нужно смотреть и ждать «когда».

Мы шли сорок минут. Тропа петляла между стволами, поднималась на невысокий гребень, спускалась в ложбину с ручьём, который мы перешли по камням. Тарек вёл уверенно, узнавая ориентиры: расщеплённая сосна, валун с полосой кварца, три берёзы, растущие из одного корня. На тридцать пятой минуте лес начал меняться.

Деревья стали крупнее. Дубы и вязы уступили место старым ясеням с обхватом ствола в три‑четыре руки. Корни выпирали из земли толстыми петлями, покрытыми мхом, и между ними тянулись полоски папоротника, по‑осеннему жёлтого на кончиках.

Я остановился у самого крупного из них. Ясень стоял на небольшом возвышении, и его корни расходились от ствола, как лучи звезды, уходя в землю под пологим углом. С южной стороны, где корень нырял в скальный выступ, виднелась трещина шириной в два пальца, уходящая вглубь.

– Здесь.

Тарек огляделся. Осмотрел деревья вокруг, подлесок, землю.

– Делай, что нужно. Я стерегу.

Я опустил мешок, аккуратно достал чашку с экстрактом. Снял ткань. Серебристо‑зелёная жидкость блестела в вечернем свете, густая, маслянистая. Запах мяты и горячего металла поплыл по поляне, и я заметил, как Тарек чуть повёл носом, но не обернулся.

Я присел у скального выступа и положил левую ладонь на ближайший корень ясеня.

Кора под пальцами шершавая, тёплая от дневного солнца. Я замкнул контур: левая рука на корне, правое колено на земле. Поток пошёл знакомым маршрутом: вверх по левой руке, через плечи, в солнечное сплетение, оттуда вниз через позвоночник и в землю через колено. Петля замкнулась.

Витальное зрение включилось на четвёртом выдохе.

Ясень вспыхнул в моём восприятии тёплым зелёным свечением – здоровое, мощное дерево, корни глубокие, сок течёт ровно. Но там, где его глубокие корни касались скального выступа и уходили вниз, зелёный свет мутнел. Не гас, но терял яркость, как небо теряет цвет перед ненастьем. И дальше, глубже, за слоем грунта и камня, я чувствовал пульсацию – рваную, неровную, с перебоями, как аритмичное сердце, которое сбивается на каждом третьем ударе.

Воспалённый участок жилы ближе к поверхности, чем я ожидал: метров десять, может, двенадцать. Раскалённый и больной, как нарыв под кожей.

Я открыл глаза, не разрывая контакта. Достал костяную трубку правой рукой. Опустил широкий конец в чашку, набрал экстракт, после чего зажал верхний конец пальцем, поднял, перевернул узким кончиком вниз.

Трещина в скальном выступе уходила наискось, по направлению к корню. В её глубине блестела грунтовая влага, просочившаяся сквозь камень. Я поднёс трубку к краю трещины.

Ослабил палец.

Первая капля скатилась по камню и исчезла в щели. Серебристо‑зелёная, тяжёлая, она оставила на сером известняке маслянистый след, который тут же начал впитываться.

Вторая капля. Третья.

Я зажал трубку и снова закрыл глаза, удерживая контакт через левую ладонь на корне.

Ждал.

Минута. Ничего не изменилось. Жила пульсировала рвано, больной ритм без перемен. Корни ясеня вздрагивали в такт, как пальцы человека, который сжимает что‑то слишком горячее и не может отпустить.

Три минуты. Тарек стоял молча, лук в руках. Лес вокруг нас темнел, тени сгущались. Сорока замолчала.

Пять минут.

Семь.

На десятой минуте я почувствовал первое. Пульсация Жилы в точке контакта, прямо под трещиной, дрогнула. Не замедлилась, не остановилась, просто на долю секунды ритм стал ровнее, пропустил один рваный толчок.

Я затаил дыхание, хотя знал, что дыхание не влияет на восприятие.

Двенадцатая минута.

Пульсация снова дрогнула. Два ровных удара подряд, потом сбой, потом три ровных. Как аритмичное сердце, которое пытается нащупать синусовый ритм, сбивается, нащупывает снова.

Пятнадцатая минута.

Ритм стабилизировался не полностью, но фоновый «крик» Жилы стих до «бормотания». Звон, который я чувствовал зубами и скулами, притупился. Корни ясеня в зоне контакта расслабились, я ощутил это физически, как если бы чья‑то стиснутая рука разжалась.

Двадцатая минута.

Здоровые ткани вокруг трещины откликнулись. В моём витальном зрении они стали ярче, плотнее, как тлеющие угли, в которые дунули. Экстракт сработал: простимулировал здоровые участки, и те начали «перекрывать» больные, как здоровая ткань затягивает рану.

Я разорвал контакт. Убрал руку с корня. Пальцы затекли, левое колено ныло от долгого стояния на камне. Пульс – сто два, потому что витальное зрение выжимало из тела ресурсы, как марафон выжимает гликоген.

Тарек обернулся. Посмотрел на моё лицо.

– Сработало?

– Да.

– Как ты понял?

Я выпрямился, потёр левую ладонь о штаны, разгоняя кровь.

– Жила под нами успокоилась. Как больной, которому дали жаропонижающее. Температура не ушла, но жар спал и человеку легче.

Тарек помолчал, переваривая.

– Надолго?

– Два‑три дня. Потом нужна повторная обработка, здесь или в другой точке.

Он кивнул. Закинул лук за спину, подобрал моё копьё и протянул мне.

– Уходим. Темнеет.

Я убрал трубку, завернул чашку с остатками экстракта в ткань, уложил в мешок. Мы двинулись обратно.

Лес потемнел. Тени слились в сплошной полумрак, и только вверху, между кронами, ещё горели оранжевые полосы заката. Тарек вёл быстрее, чем по дороге сюда – мальчишка торопился к стенам. Я не отставал, хотя правая стопа протестовала на каждом шаге.

На полпути Тарек замедлился. Я едва не налетел на него.

– Чего?

Он стоял, чуть наклонив голову вправо. Слушал.