Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел - Страница 146

Экстракт – третья ступень. Не первая, не вторая. Финальный аккорд, который звучит гармонично только после того, как буря стихла.

Я записал на черепке три слова столбиком и пронумеровал:

1. Разжижить.

2. Убить.

3. Усилить.

Нарисовал стрелки между ними одну за другой, слева направо, потому что порядок был не рекомендацией, а законом. Нарушишь последовательность, и пациент умрёт не от болезни, а от лечения.

Первая ступень – антикоагулянт.

Вторая ступень – антибиотик.

Третья ступень – стимулятор.

Три ступени. Ни одна не готова полностью.

Антикоагулянт – так пиявок нет под рукой. Антибиотик – так плесень выросла на полмиллиметра, этого хватит на одну, может, две микродозы сырого фильтрата, и то если рискнуть культурой. Стимулятор пока единственный готовый компонент, но он стоит третьим в очереди, и применять его раньше смертельно.

Я посмотрел на горшок с плесенью. Колония белела на жировой подложке – аккуратная, спокойная, с тонкими нитями мицелия, тянущимися к масляному следу экстракта. Она росла медленно, и этой медлительности хватало, когда времени было вдоволь. Сейчас времени не было.

Я мог аккуратно снять верхний слой колонии, замочить его в тёплой кипячёной воде и через шесть‑восемь часов получить «грибной бульон» – жидкость, в которую плесень выделила продукты жизнедеятельности, включая, предположительно, антибактериальные вещества. Это было грубо, непредсказуемо и опасно, потому что помимо полезных метаболитов в бульоне могли оказаться токсины. Угольная колонна частично очистит, но не полностью.

Рискнуть культурой или подождать?

Если подождать, то ребёнок умрёт через двое суток. Если рискнуть и снять слишком много, колония не восстановится, и единственный источник антибиотика на весь Пепельный Корень будет утрачен навсегда.

Я долго смотрел на горшок, и он, разумеется, ничего не отвечал.

Потом достал костяную трубку, тонкую палочку и кусок чистой ткани. Наклонился к колонии, подсвечивая кристаллом. Нашёл участок на периферии, где мицелий был плотнее всего, как раз там, где нити тянулись к экстракту. Осторожно, палочкой, снял пласт толщиной в ноготь и площадью с монету. Положил в глиняную чашку с тёплой кипячёной водой.

Колония осталась цела, утратив, может быть, пятую часть. Она восстановится за три‑четыре дня, если я не буду жадничать повторно.

Чашку накрыл тканью и поставил на полку рядом с кристаллом, чтобы тепло и свет стимулировали выделение метаболитов. К утру, через шесть‑семь часов, у меня будет сырой фильтрат. Не полноценный антибиотик, а первый приблизительный набросок, карандашный эскиз перед масляной картиной.

Я взял черепок с тремя ступенями и перечитал.

«1. Разжижить. 2. Убить. 3. Усилить.»

Под первым пунктом дописал: «Пиявки. Утром. Тарек.»

Под вторым: «Бульон из плесени. 6 часов. Угольная колонна.»

Под третьим: «Серебристый экстракт. ТОЛЬКО ПОСЛЕ 1 и 2. Убьёт, если раньше.»

Потом чуть ниже, отделив чертой, написал строчку, которая не была частью протокола, а была границей, за которой медицина кончалась и начиналась арифметика:

«Начинать лечение до третьего дня, ибо после бесполезно.»

Я положил черепок на полку, рядом с остальными записями. Потушил лучину, оставив только синеватый свет кристалла. Лёг на лежанку, не раздеваясь, закрыл глаза.

Пульс – семьдесят два, ровный, надёжный. Сердечный настой работал исправно, как маленький упрямый насос, не позволяющий моему собственному сердцу скатиться в хаос.

Сон не шёл. Перед глазами стояли синие пальцы ребёнка и голос Дагона, сухой и ровный, как песок, пересыпающийся в часах.

…

Утро пришло серым, влажным, с запахом тумана и прелой коры.

Я встал до рассвета, проверил чашку с грибным бульоном. Вода помутнела за ночь, приобрела желтоватый оттенок и слабый грибной запах – плесень работала, выделяя метаболиты в жидкость. Снял ткань, осторожно извлёк палочкой остатки мицелия со дна и пропустил бульон через угольную колонну дважды. На выходе получился почти прозрачный раствор с едва заметным мутноватым тоном. Объём где‑то треть чашки, граммов сто пятьдесят.

Концентрация антибактериальных веществ неизвестна. Токсичность тоже неизвестна. Спектр действия также остаётся неизвестен. Три «неизвестно» подряд, и каждое из них могло означать смерть пациента так же легко, как выздоровление.

Я отлил четверть в отдельную склянку для Митта. Остальное для Сэйлы, позже, когда потребуется. Если потребуется.

На грядке рядом с домом срезал веточку мха – фрагмент номер пять, который рос быстрее остальных после контакта с серебристым экстрактом. Капнул на срез три капли грибного бульона и поставил рядом с контрольным фрагментом номер шесть, на который не капал ничего.

Через час станет ясно, не токсичен ли фильтрат для живых тканей. Грубый тест, примитивный, но лучше, чем вводить ребёнку вещество, которое может оказаться ядом.

У ворот ждал Тарек – собранный, с луком за спиной и мешком через плечо.

– За пиявками? – спросил он вместо приветствия.

– За пиявками. Верховья ручья, заводь за третьим камнем. Помнишь?

– Ещё бы. Там, где вода стоит, и дно илистое. – Он помолчал. – Лекарь, берега заросли дрянью. Вчера видел: лозы подобрались к самой воде. Не те здоровые, что на юге, помельче, но липкие.

– Знаю. Будь осторожен – не лезь руками в ил, срежь палку подлиннее и шуруй ей. Пиявки сами прицепятся к свежей древесине, если ты поворошишь дно.

– Сколько нужно?

– Пять штук, если найдёшь. Живых, целых. Посади в горшок с водой и тащи обратно.

Тарек кивнул, развернулся и пошёл к воротам. На третьем шаге обернулся.

– Лекарь, мальчишка‑то живой?

– Пока да.

– Ладно, – сказал он так, будто получил не информацию, а приказ. – «Пока» меня не устраивает. Пиявки будут к полудню.

Он исчез за воротами, и Дрен закрыл за ним засов. Я постоял, глядя на серые доски ворот, потом пошёл к южной стене.

Навес выглядел убого, но стоял: два кривых кола, вбитых в землю, поверх растянутая оленья шкура, закреплённая камнями. Под ней Сэйла лежала на боку, прижимая ребёнка к груди, а Дагон сидел рядом, привалившись к валуну, и когда услышал мои шаги по ту сторону стены, повернул голову.

– Лекарь?

– Здесь. Как ночь?

– Она спала, я не спал. Мальчишка дышит, но дыхание… – Дагон подбирал слово, и я видел через щель, как он шевелит губами, пробуя формулировки. – Булькает, как вода на дне котла, когда на самом слабом огне кипит.

Влажные хрипы в нижних долях. Жидкость в лёгких, либо отёк, либо геморрагический компонент – кровь просачивается в альвеолы через повреждённые капилляры. Я сжал кулаки, ногти впились в ладони, и это помогло удержать голос ровным.

– Сэйла пила воду, которую я передал?

– Да, всю. Просила ещё.

– Получит. Дагон, послушай. Сейчас я передам тебе через щель чашку с лекарством – горькая жидкость, мутноватая. Ребёнку давать с пальца по капле, медленно. Две капли и пауза, ждёшь десять ударов сердца. Ещё две и снова пауза. Если ребёнок начнёт кашлять сильнее или вырвет, остановись и скажи мне.

– Понял.

– Сэйле не давать. Ей пока не нужно, и лекарства мало.

Я взял склянку с грибным бульоном, обернул тряпкой и протиснул через щель в частоколе. Пальцы Дагона появились с другой стороны – грязные, с обломанными ногтями, но твёрдые. Он принял склянку аккуратно, как берут новорождённого.

– Погоди, – сказал, когда он уже повернулся к навесу. – Покажи мне его руки. Подними шкуру, чтобы я видел пальцы.

Дагон наклонился к Сэйле, осторожно отвернул край шкуры. Маленькая рука свесилась из‑под покрова. Я прижался лицом к щели.

Пальцы синие до второй фаланги, как и вчера. Ногтевые ложа почти чёрные. Кожа на тыльной стороне ладони бледная, с мраморным рисунком, чередование белых и синеватых пятен – признак нарушенной микроциркуляции.

Я прижал ладонь к бревну частокола и замкнул контур.

Четвёртый выдох. Мир вспыхнул, но иначе, чем вчера, потому что сейчас я смотрел не сквозь стену, а через щель между брёвнами, и расстояние до ребёнка составляло чуть больше двух метров. Каналы загудели под нагрузкой, правый канал в предплечье – вчерашний рекордсмен на двенадцать секунд, натянулся, как трос лебёдки.