Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел - Страница 47

Тарек прорвался через стресс и яд взрывом, катализированным Корнем Огненника. Ирек шёл к тому же результату тихо, органично, как дерево, которое растёт изнутри. Через три недели он выйдет на Первый Круг без ритуалов, без настоев, без чужой помощи.

Смотрел на мальчика и думал о двух вещах. Первая: я наблюдаю культивацию в динамике, до прорыва — процесс, который для местных был загадкой и лотереей, раскладывался перед Системой на проценты и сроки. Если отслеживать Ирека каждые два-три дня, я получу полную картину перехода. А полная картина — это будущие настои, которые смогут ускорить или обезопасить пробуждение для других.

Вторая: Аскер будет мне обязан, но не за лечение — лечить тут нечего. За понимание. За то, что я назову то, чего его сын боится, своим именем.

— Ты не болен, — сказал я.

Ирек поднял голову. Лицо каменное, ни единой эмоции. Отцовская выучка.

— Жилы расширяются. Тело готовится к Пробуждению. Через две-три седмицы боли пройдут.

Он моргнул раз, второй. Пальцы, мявшие рубаху, остановились.

— Я… пробуждаюсь?

— Сам. Без Корня, без обряда — просто тело дозрело.

Тишина. Ирек сидел, глядя на свои руки, лежавшие на коленях.

— Тятька думал, я хворый, — он сказал это тихо, почти себе. — Я тоже думал.

— Не хворый. Пей Кровяной Мох — настой простой, утром и вечером. Боль притупит. И двигайся — бегай, таскай, работай руками. Тело само подскажет, сколько.

Ирек натянул рубаху, встал и посмотрел на меня, прямо, без прищура отца, без оценки. Что-то дрогнуло в углу рта.

— Тятьке скажешь?

— Скажу.

— Он… — мальчик замялся. — Он за Тарека переживал, что тот первый из ровесников. Думал, мой-то когда? А я всё не мог, и тятька молчал, но видно ж было.

Он не договорил. Кивнул мне и вышел.

Я остался один.

Стол, заваленный пластинами. Горшок с мёртвым Жнецом в углу. Мешочки с ингредиентами. Ключевая пластина с рисунком, на которой одно пропущенное слово стояло между мной и антидотом.

Два пути. Варган с Лозой — надёжный, но далёкий. Полынь у ручья — близкая, но рецепт не дочитан. Оба висели на нитке, и обе нитки вели к женщине в тёмной хижине внизу, которая забывала дышать.

Я сел к столу и взял двадцать вторую пластину.

До возвращения Варгана часов пять-шесть. До исчерпания нового замедлителя все восемь. До паралича диафрагмы Алли около сорока двух часов.

Каждый процент дешифровки — это шанс. Каждое прочитанное слово приближало меня к ответу, который Наро выцарапал на куске коры.

Пластина легла перед глазами. Мелкие угловатые значки побежали слева направо.

«Лингвистический анализ. Сканирование».

Кодекс Алхимии мигнул золотом и принялся за работу.

Глава 19

Двадцать вторая пластина — перечень трав с пометками. Почерк мелкий, строчки кривые — Наро писал при плохом освещении, скорее всего вечером, при свечении ночных кристаллов. Система стрекотнула, переварила, плюнула полпроцента.

Двадцать третья — ещё один торговый список. Те же обороты, те же числа. Ноль целых три десятых.

Двадцать четвёртая.

Я поднёс кору к глазам, и тупая боль за глазницами, которая набухала весь последний час, ткнула иглой куда-то в основание черепа. Пришлось зажмуриться и переждать. Три секунды, пять.

Каждое сканирование стоило ресурсов, платил мозг. Обычная земная перегрузка: слишком много визуальной информации за слишком короткий срок, как читать контрастный текст в движущемся поезде — укачивает, мутит, давит на виски.

Двадцать четвёртая оказалась другой — не перечень и не торговая запись. Строки длиннее, буквы крупнее, несколько слов перечёркнуты и переписаны выше. Черновик. Наро пробовал что-то на бумаге, прежде чем довести до чистовика.

Рецепт.

Система вгрызлась в текст. Новые глаголы полезли в базу, как вода в сухую губку: «варить», «настаивать», «остудить», «добавить до изменения…», дальше пробел, но Система сама достроила: «…цвета». Три новых названия растений, которых я не встречал ни в запасах Наро, ни в Подлеске. Дозировки, привязанные к каким-то объёмам, которых пока не знал.

[ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ: Обновлено]

[Статус базы данных: 43% дешифрован (+2%)]

Двадцать пятая пластина — второй черновик. Короче, злее. Наро перечёркивал целые строки, вписывая поверх поправки. Некоторые фрагменты были переписаны трижды, каждый раз с другими числами. Старик экспериментировал с пропорциями — искал точку равновесия, при которой настой не превращается в отраву.

Я знал это чувство. Не в алхимии, в хирургии — когда планируешь доступ к артерии и переделываешь разметку на животе пациента пять раз, потому что миллиметр левее — и задеваешь нерв.

[Статус базы данных: 44% (+1%)]

Двадцать шестая — третий черновик. Тот же рецепт, но другая рука. Почерк ровнее, буквы мельче, аккуратнее. Чистовик, который так и не стал пластиной.

[Статус базы данных: 44.5% (+0.5%)]

Прогресс тормозил. Черновики давали новые слова, но их структура повторялась — те же глагольные формы, та же логика перечня. Система насыщалась и требовала чего-то принципиально другого.

Я потёр глаза кулаками и взялся за двадцать седьмую.

Бросовая, хозяйственная. Три строки. Ноль целых две десятых процента.

Двадцать восьмая. То же самое — ноль целых одна.

Двадцать девятая.

Почерк изменился — не торговый аккуратный, не лабораторный мелкий. Буквы стояли неровно, чуть крупнее обычного, с нажимом, который продавливал кору глубже, чем нужно. Так пишут, когда рука напряжена и пальцы сжимают резец сильнее, чем следует.

Текст длинный. Десять строк — больше, чем на любой другой пластине из ящика. Ни чисел, ни перечней, ни рецептурных сокращений. Сплошной текст, плотный, как монолог.

«Сканирование».

Система обрабатывала дольше обычного. Золотые строки формировались кусками, с рваными паузами, с перестройкой уже готовых фрагментов. Новые грамматические конструкции, сложноподчинённые предложения, которых в перечнях и рецептах просто не существовало. Эмоциональная лексика. Слова, которые хозяйственные записи никогда бы не родили.

[Статус базы данных: 46% (+1.5%)]

Текст развернулся перед глазами. Пробелы зияли, но куски между ними стали крупнее — фразы, а не огрызки.

«…██████ устал. Никто не ██████ читать. Ни один ██████ в деревне не отличит Полынь от ██████ травы, и когда я ██████, всё ██████ вместе со мной. ██████ записи для тех, кого нет. Лечу людей, которые не ██████, от чего я их ██████. Они ██████ настой и ██████, как от простуды, а я ██████ их от ████ которая ██████ за неделю.»

Я опустил пластину на стол.

Наро писал не кому-то — он писал себе или ученику, которого у него никогда не было. Жалоба, выцарапанная на коре в темноте, после очередного дня, когда ты сделал свою работу, и никто не заметил.

Лечу людей, которые не знают, от чего я их лечу.

Сидел и смотрел на золотые строки. За окном скрипели ветви, мерцал зеленоватый свет, внизу стучал топор, и чей-то голос звал козу по имени.

Я точно также объяснял пациентам, что такое аневризма печёночной артерии — рисовал схемы на листочках и говорил простыми словами. Они кивали, делали умные лица и шли в палату звонить родственникам: «Доктор сказал, что-то с сосудами». Через час спрашивали медсестру: «А что мне вообще делать будут?»

Не злость — никогда не злился. Усталость — та самая, про которую Наро выцарапывал на коре.

Я свернул табличку, убрал пластину в стопку прочитанных и потянулся к следующей.

Тридцатая — обрывок. Четыре слова. Ничего нового.

Тридцать первая — ещё один рецепт, но знакомые обороты. Полпроцента.

Тридцать вторая, тридцать третья, тридцать четвёртая.

Последняя.

Хозяйственная запись, обычная, невзрачная. Несколько строк про запасы мха и сроки сушки. Система проглотила её без всякого аппетита.

[ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ: Итоговый отчёт]

[Статус базы данных: 46% дешифрован]