Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел - Страница 70

– Дождь подождёт, если крышу Рытому починишь через два дня, а не сегодня. А если сорвёшь жилу заново, то сама знаешь – три месяца без работы.

Она замолчала, покрутила кистью ещё раз, поморщилась и убрала руку.

– Ладно. Два дня.

Рядом на ступеньке лежало шесть колышков – ровные, гладкие, заострённые на концах. Я поднял один, повертел. Грани чистые, без заусенцев. Работа левой руки, но качество безупречное.

– Это тебе, – Кирена кивнула. – Для грядки. Вбей по краю, доску на них положишь, от земли в палец зазор – так не сгниёт.

– Спасибо.

– Не за что спасибать. Доска моя, колышки мои – если сгниёт, мне обидно будет, а не тебе.

Я убрал колышки в тряпку.

– Северный склон знаешь? Разлом, за Рытовым пнём.

Кирена прищурилась.

– А чего не знать – каменюга скальная, трещина сверху донизу. Наро туда ходил по осени, когда листья желтеют. Говорил, в камне растёт то, чего в низине нету.

– Горт туда водил?

– Горт куда хочешь отведёт. Ребятишки по лесу шастают, как белки по веткам. Только вот что, лекарь: далековато – два часа туда, два обратно. Тропа нехоженая, камни скользкие от росы по утрам. Бери палку.

– Учту.

Она вернулась к колышку. Левая рука шла уверенно, лезвие снимало стружку тонкими полосками. Я постоял ещё секунду. На языке вертелось что‑то вроде «береги себя», но промолчал. Кирена не из тех, кому говорят такие вещи – она из тех, кому говорят «доска сгниёт», и этого достаточно.

Горт нашёлся у колодца. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и тёр ухо рукавом рубахи. Увидел меня, дёрнул руку вниз, будто ничего не делал.

– Мамка велела мыться?

– Откуда знаешь?

– Батька сказал, а батька от вас узнал, а вы от мамки. – Он шмыгнул носом. – Это она вам сказала, что у меня уши грязные?

– Она сказала, что у тебя рубаха чёрная.

Горт вздохнул с таким видом, будто ему предложили переплыть реку с камнем на шее.

– Ладно, помоюсь. Потом идём?

– Потом идём. На Северный склон.

Мальчишка оживился мгновенно.

– К разлому? Там скалы! Я туда лазил года два назад, Варган потом уши крутил, но я всё равно лазил, там такие выступы…

– Не лазить – собирать Горький Лист.

– А. – Он чуть поник, потом опять оживился. – А потом можно полазить?

– Нет.

– Ну чуть‑чуть?

– Мойся.

Он убежал к ручью. Я вернулся в дом, собрал то, что нужно: нож, тряпку, пустой мешочек, фляжку с водой. Съел кусок лепёшки, запил. Тяжесть за грудиной никуда не делась, но не усилилась – фон. Как шум воды в трубах, который замечаешь, только когда прислушиваешься.

Восточная калитка. Узкий проём, заросший колючим кустарником, через который Горт проскользнул, как ящерица, раздвинув ветки одним движением. Я протиснулся следом, оставив клок рубахи на шипе.

– Тут Наро тропу чистил, – Горт обернулся. – Каждую осень ножом подрезал. С тех пор как помер, заросло. Я ж говорю – без рук и камень сточит.

Тропа на север отличалась от всех, по которым я ходил – суше, деревья реже, подлесок не стелился ковром, а пробивался пучками: жёсткая трава, низкие кусты, камни, покрытые сухим лишайником.

Горт шёл впереди босой, выбирая дорогу между корнями и выступами с механической точностью ног, которые знали каждый камень.

– Тут Рытого батька ходил на охоту давно, ещё до того, как ногу сломал. Говорил, на севере олени крупнее, шкура толще. Мясо жёстче, но его больше. Только ходить далёко, а Варган запретил одним.

– Почему?

– За скалами лощина. Варган говорит, там зверьё водится, которое к нам не лезет. И мы к нему не лезем. Такое… ну, вроде как уговор. Они тут, мы тут.

Негласное перемирие. Экологический баланс, построенный не на силе, а на расстоянии. Деревня существовала, потому что не вторгалась. Хрупкое равновесие, которое мог нарушить один неосторожный шаг.

Через сорок минут рельеф сменился. Земля стала каменистой, тропа сузилась, запетляла между валунами. Горт лез уверенно, перескакивая с камня на камень. Я шёл медленнее. На каждом шаге ногу ставил аккуратно, проверяя опору, прежде чем перенести вес.

На третьем повороте серпантина я остановился.

Не мышцы, не ноги – сердце.

Одышка. Не удушье, не спазм, а просто нехватка воздуха на выдохе, как если бы лёгкие сократились на десять процентов. Пульс – восемьдесят два. Нормально для нагрузки. Ощущение, правда, ненормальное. Тяжесть за грудиной раздулась, набухла, заняла всё пространство от ключиц до диафрагмы.

В прошлой жизни: нитроглицерин под язык, ЭКГ, кардиолог.

Здесь: прислониться к валуну, выровнять дыхание, подождать.

Горт обернулся сверху.

– Чего встали, лекарь?

– Дыхание перевожу. Лезь, я догоню.

Мальчишка кивнул и полез выше. Я стоял, упираясь лопатками в камень, и считал удары – через минуту пульс сполз до семидесяти пяти. Одышка ушла.

Действие настоя ослабевало нелинейно. Неделю назад его хватало на полный контроль. При нагрузке резерв заканчивался, и больное сердце мальчишки проступало сквозь «заплатку», как влага сквозь штукатурку.

Культивация – единственный выход, но каналы не расширяются, субстанция не проталкивается дальше предплечий. Нужен рывок. Рывок – это нагрузка. Нагрузку сердце может не выдержать.

Замкнутый круг – чтобы вылечиться, нужно стать сильнее, а чтобы стать сильнее, необходимо здоровое сердце.

Я оттолкнулся от камня и пошёл дальше медленнее. Шаг короче. Дыхание через нос, выдох через рот, полминуты ходьбы, десять секунд стоя. Ритм, который диктовался не мышцами, а тем, что сидело за рёбрами.

Разлом открылся за поворотом – серая стена камня, расколотая вертикальной трещиной шириной в два шага. Скальный выступ, выпирающий из склона, как ребро. Трещина шла сверху вниз метров на восемь, заросшая по краям Мхом, папоротником и кустистой мелочью.

Горт сидел на краю, свесив ноги, и грыз сухую ветку.

– Вона оно. Батька говорил, тут тряхнуло когда‑то, давно‑предавно. Скалу расколотило, а внутри всё позеленело. Наро сюда ходил точно. Видите, камушки сдвинуты? Как на той тропке к Солнечнику. Его почерк.

Я присел у трещины и заглянул внутрь – полумрак, влажность. Запах земли и горечи, резкий, плотный, забивающий ноздри. И ковёр тёмно‑зелёных листьев на каменных уступах. Зубчатые, резные, с жирным блеском на верхней стороне. Десятки кустов, цепляющихся за щели в камне, за каждую трещину и выбоину.

Горький Лист. Много – больше, чем я рассчитывал. Трещина создавала идеальный микроклимат: тень от стенок, влага от конденсата, защита от ветра. Растения выглядели сочными, здоровыми, жирными.

Сорвал лист, размял. Запах ударил так, что глаза заслезились. На языке появиась кислота – обжигающая, концентрированная, держалась секунд двадцать и ушла, оставив терпкое онемение. Концентрация горечи вдвое выше, чем у ручейных экземпляров. Наро не зря ходил два часа.

– Спускайся ко мне – будешь принимать.

Горт скатился по камню, как по горке. Встал рядом, вытер руки о штаны.

Я работал аккуратно. С каждого куста три‑четыре верхних листа, нижние оставлял, молодые не трогал. Срезал ножом у черенка, чтобы не рвать стебель. Горт складывал в тряпку, расправляя, чтобы не мялись.

– А зачем нижние оставляете?

– Чтобы куст выжил. Снимешь всё, и он засохнет. Оставишь низ, так за месяц отрастёт.

– Как с Мхом? На кладбище вы тоже не весь брали.

– Как с Мхом.

Горт помолчал, укладывая очередной лист.

– Наро так же делал. Я помню, он снимал верхушки, а низ не трогал. Ребята смеялись, мол, жадничает дед, а он говорил: «Жадничает тот, кто берёт всё, а умный берёт половину и приходит дважды».

Полчаса работы. Сорок шесть листьев в тряпке. Руки горчили так, что я чувствовал запах даже после того, как обтёр их о штаны.

На обратном пути Горт болтал – привычная болтовня мальчишки, который не умеет молчать дольше минуты.

– А вы откуда, лекарь? Ну, по правде.

Я не сбился с шага.

– Издалека.