Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел - Страница 89

Грядку я полил привычно, без церемоний. Ковшик воды по периметру, ковшик в центр. Присел, проверил каждый фрагмент.

Первый тёмно‑бурый, плотный, вжавшийся в грунт. Я осторожно приподнял край ногтем.

Под ним нити – три, может четыре, тончайшие, белёсые, уходящие в землю на два‑три миллиметра – ризоиды. Не корни ещё, а зачатки корней – первые щупальца, которые Мох выбрасывает, чтобы зацепиться за субстрат. Как капилляры, прорастающие в грануляционную ткань вокруг раны. Край живого, ищущий точку опоры.

Положил обратно, осторожно, не придавливая.

Пятый фрагмент – стадия та же, бурый цвет, сухие края, но снизу тоже влажно, и если присмотреться, видна тонкая слизистая плёнка – предвестник ризоидов. Шестой позеленел сильнее, чем вчера. Остальные без изменений – серые, неподвижные.

Три из двенадцати. Но эти трое решили жить.

Я выпрямился и стянул рукава до локтей. Опустил обе ладони в землю рядом с грядкой, не на неё, чтобы не тревожить укоренившиеся фрагменты, а в полуметре, в рыхлый грунт у южной стены дома.

Земля была тёплой от стены, прогретой за день. Пальцы вошли до вторых фаланг, ладони легли на поверхность – привычная поза, привычный ритуал.

Покалывание пришло через пять секунд – быстрее, чем вчера, чем когда‑либо. Тепло поднялось от кончиков пальцев к запястьям, миновало их без задержки и пошло дальше, вверх по предплечьям, по тыльной стороне, где кожа тоньше и вены ближе к поверхности. Середина предплечий. Ещё выше. Точка, где локтевая артерия проходит ближе всего к коже. Я знал анатомию достаточно хорошо, чтобы понимать: ощущение следует за сосудами.

И там, в этой точке – толчок.

Не мой пульс – другой ритм – медленнее и глубже.

Раз. Два. Три. Толчок. Раз. Два. Три. Толчок.

Я не двигался, не дышал – считал.

Ритм не менялся – ровный, как метроном, как качание маятника. Моё сердце билось в своём темпе – семьдесят с чем‑то ударов в минуту, а это шло отдельно – поверх, или снизу, или рядом, и не мешало, не конкурировало, а просто было. Мир дышал, и я впервые слышал этот вдох ладонями, передававшими чужую частоту через вены в грудную клетку.

Десять минут. Время я определял по собственному дыханию – привычка из операционных, где не всегда видны часы. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Тридцать дыхательных циклов.

На одиннадцатой минуте поток ослаб. Тепло отхлынуло, толчки стали реже, мельче, и через несколько секунд растворились. Руки остались просто руками в земле – испачканные, с грязью под ногтями. Каналы опустели, как трубы, через которые перестали качать воду.

Я вытащил ладони и размял пальцы.

Раньше стена стояла на запястьях. Поток доходил до них и гас, будто упирался в заслонку. Сегодня заслонка отступила к локтям. На двадцать сантиметров выше. На двадцать сантиметров ближе к сердцу.

Прогресс, которого не покажет никакая система, потому что его нельзя выразить в процентах. Тело учится пропускать через себя то, чему я не знаю названия. Субстанция, энергия, витальность, местные называли бы это Кровью нового мира, я называл это покалыванием в венах и чужим пульсом в точке над локтем. Неважно, как назвать. Важно, что оно идёт глубже.

Медный свет деревенских кристаллов лёг на грядку. Вечерело. Я сидел на корточках, разглядывая ризоиды, которые ползли в землю миллиметр за миллиметром, и думал о том, что сам делаю то же самое. Корни, которых не видно снаружи. Медленные, упрямые, ищущие грунт, в котором можно удержаться.

Шаги. Лёгкие, торопливые. Я обернулся.

Горт стоял у угла дома. Руки сцеплены перед собой, лицо спокойное, но глаза, те самые, которые блестели, когда он сдерживал что‑то, чему не хотел давать воли.

– Лекарь, – он подошёл ближе, присел рядом на корточки. – Мать села. Сама. Без опоры, без подушек. Спину держит.

– Долго сидела?

– Пока миску не доела. Мясо и каша, всё до крошки. Потом легла, но не потому что не могла, а потому что устала. Сама сказала: «Хватит на сегодня, сынок, положи‑ка обратно».

– Правая рука?

– Ложку держала. Ну, не то чтобы крепко, два раза уронила. Но поднимала. И пальцы шевелятся, все пять. Вчера мизинец не слушался, а нынче уже гнётся.

Я кивнул. Реиннервация шла с предсказуемой скоростью: проксимальные мышцы первыми, дистальные последними. Мизинец, самый дальний от центрального нерва, он восстановится последним. Но раз начал двигаться, значит, сигнал дошёл.

– Ещё она спросила, – Горт замолчал на секунду, подбирая слова. – Спросила, где отец. Не «позови отца», а «где он, давно не заходил». Помнит. Раньше путала, думала, что он рядом сидит, а он на охоте был. А тут спросила нормально, ну, как здоровый человек спрашивает.

– Что ответил?

– Что на промысле. Она кивнула и заснула.

Сознание прояснялось вместе с моторикой. Токсин уходил, нейроны восстанавливали связи, и каждый день возвращал ей кусок того, чем она была до укуса. Процесс займёт недели, может месяцы, для правой ноги ещё дольше. Но направление задано.

– Горт.

– Да?

– Антидот. Первую склянку когда дал?

– Утром, полглотка, как сказано. Вечером дам второй.

– Хорошо. Если ночью проснётся и попросит пить, дай воды, тёплой, не холодной. Холодная может спровоцировать спазм в гортани, глотательный рефлекс ещё не до конца вернулся. Понял?

– Тёплой. Понял.

– Ты справляешься. Она выкарабкивается, и в этом половина твоей заслуги.

Горт моргнул. Раз, другой. Отвёл взгляд к грядке, потом обратно.

– Лекарь, а можно спросить?

– Спрашивай.

– Вот этот цветок, который вы привезли. Он ведь для сердца, да? Для вашего?

Я посмотрел на него. Четырнадцать лет. Мальчишка, который за две недели научился молчать, стерилизовать тряпки золой, считать паузы между вдохами больного и не задавать лишних вопросов. И всё равно задал.

– Да.

– А если не приживётся?

Тишина. Медный свет на грядке, вечерняя сырость, запах земли.

– Тогда будем думать, что делать дальше, – сказал я. – Но он приживётся.

Горт кивнул. Встал, отряхнул колени.

– Я утром приду, полью, как обычно. Можно?

– Грядку – да. Горшок в доме не трогай. Там другой режим.

– Ладно.

Он ушёл. Шаги затихли за углом. Я остался один у стены, в последнем свете дня, который просачивался сквозь кроны там, наверху, на высоте ста метров, где человек никогда не бывал и, возможно, не должен бывать.

Встал. Размял поясницу. Вернулся в дом.

Горшок стоял на полке. Кристалл светил. Два побега, подсвеченные голубым, чуть покачивались от сквозняка через приоткрытую дверь.

Левый лист довернулся ещё на пару градусов. Я мог поклясться, ещё на пару градусов ближе к свету.

Я сел на кровать. Снял сапоги. Лёг на спину, заложив руки за голову.

Потолок в голубых бликах. Тени от побегов, длинные и тонкие, покачивались, как стрелки неведомых часов.

Настой выдыхался. Я чувствовал это. Тепло ещё держалось в груди, ритм был ровным, но в запястьях появилась знакомая зябкость, предвестник. Через три‑четыре часа начнутся перебои. Через шесть, полноценная аритмия. А утром, если ничего не изменится, я проснусь с давлением под сорок и пульсом, который будет похож на азбуку Морзе – точка, тире, пауза, точка, тире.

Сухие корни на полке. Четыре штуки. Эффективность одиннадцать‑четырнадцать процентов. Без свежего катализатора – тряпки, а не лекарство. Но если куст выживет и через неделю даст хотя бы один свежий лист, один крошечный побег…

Если.

Я закрыл глаза. Голубой свет пробивался сквозь веки, мягкий, холодный. Лёг на сетчатку, как ладонь, которая касается лба в жару.

Два побега Тысячелистника поворачивались к кристаллу. Три ризоида Мха ползли в грунт у южной стены. Чужой пульс затихал в точке над локтем, но не исчез, просто ушёл глубже, туда, откуда пришёл, в землю, в корни, в тёмные жилы мира, которые несли субстанцию от одного края леса до другого.

Миллиметр за миллиметром.

Как и я.