[де:КОНСТРУКТОР] Терра Инкогнита (СИ) - Лиманский Александр - Страница 40

Ножницы вошли под проволоку. Один виток. Второй. Третий. Она резала быстро, уверенно, без лишних движений. Проволока падала на пол с тихим звоном. Тряпки, которые я намотал чтобы первично зафиксировать, она отдирала, не церемонясь. Присохшая кровь и грязь отставали от синтетической кожи с влажным чавканьем.

— Варварство, — сказала она, рассматривая борозды на предплечье, глубокие, красные, с выступившей жидкостью, заменяющей аватарам кровь. — Кто так фиксирует? Вы пережали каналы питания. Ещё сутки, и мышечные волокна начали бы некротизировать.

— Других вариантов не было.

— Всегда есть варианты.

Ага. Например, лежать в джунглях с неработающей рукой и ждать, пока кто-нибудь придёт. Крокодил, раптор или добрый доктор Айболит. Кто первый.

Она не стала спорить. Включила сканер на планшете и провела вдоль руки, от плеча до кончиков пальцев. На экране поплыли цветные линии, графики, цифры. Я видел их краем глаза, вверх ногами, но понять не мог.

— Не двигайтесь, — скомандовала она. — Полная фиксация.

Я не двигался. Фиксаторы щёлкнули на запястьях и лодыжках. Не больно, но ощутимо. Подголовник мягко обхватил затылок.

Она зашла сзади. Я почувствовал её присутствие раньше, чем прикосновение, по движению воздуха, по запаху антисептика и того цветочного шампуня.

Потом пальцы легли на шею. Тонкие, прохладные, уверенные. Кожа аватара была чувствительнее человеческой, и каждая подушечка ощущалась отдельно, как пять маленьких ледышек на разогретом загривке.

Пальцы скользнули за правое ухо, нащупывая порт, и от этого движения по затылку прошла волна мурашек, совершенно неуместная и совершенно неконтролируемая. Щелчок. Штекер вошёл в гнездо, и прохладное покалывание побежало от затылка вниз по позвоночнику.

— Подключаюсь к бортовой системе, — сказала она. — Полная диагностика.

— Кучер, — голос Евы зазвучал в голове, тихий, настороженный. — Она лезет в логи. Мне скрыть лишнее?

Лишнее. Логи перемещений. Координаты подземной лаборатории. Данные о ликвидации двух операторов. Биосигнатуры мёртвых тел. Всё, что Ева записывала автоматически, как чёрный ящик в самолёте.

— Пусть смотрит, — ответил я мысленно. — Там только сгоревший чип. Остальное глубже, чем стандартная диагностика.

— Принято. Но если она полезет дальше первого уровня, я закрою доступ.

Скворцова смотрела на экран планшета. Лицо не менялось. Ровное, сосредоточенное, с тем профессиональным равнодушием, которое бывает у хирургов, патологоанатомов и сапёров. Людей, которые привыкли работать с тем, что другие предпочитают не видеть.

— Чип выгорел, — сказала она через минуту. — Плечевой контур, правый. Полное перегорание. Нейронный мост разорван. Мышечные волокна целы, но без управляющего сигнала бесполезны.

— Лечится?

— Нужна замена. Чип поставлю из ремкомплекта, перепаяю мост, откалибрую. Сорок минут работы.

Она выдержала паузу и посмотрела на меня. В голубых глазах мелькнуло что-то, не сочувствие, скорее предупреждение:

— Анестезии нет. Лимит исчерпан на тяжёлых раненых с периметра. Пришлось латать троих после вчерашнего рейда, а поставки задерживают. Будет очень неприятно.

Неприятно. Красивый эвфемизм для «будет больно так, что захочется выть».

Нейрочип сидел в мышечном пучке, оплетённый нервными волокнами. Выдрать его и поставить новый без обезболивания означало, что каждое прикосновение к оголённым нервам будет отзываться так, будто в плечо воткнули раскалённый гвоздь. И не один.

— Переживу, — сказал я. — Режь.

Скальпель вошёл в кожу на два сантиметра выше ключицы.

Я почувствовал разрез. Не как боль, скорее как давление, горячее и острое, пробежавшее вдоль нервного ствола от плеча до локтя.

Синтетическая кожа расходилась под лезвием ровно, без рваных краёв. Крови почти не было. Аватары не кровоточат, как люди. Из разреза выступила густая красноватая жидкость, похожая на машинное масло. Нутриентный раствор, питающий биосинтетические ткани.

Скворцова развела края раны зажимами. Я смотрел в потолок, но периферийным зрением видел, что внутри. Серые волокна мышц, плотные, как витой кабель. Тонкие блестящие нити нервных проводников, уходящие вглубь паутиной. И среди них, в гнезде из соединительной ткани, маленький чёрный квадрат с оплавленным краем. Нейрочип. Мёртвый.

— Извлекаю, — сказала Скворцова. — Не двигайтесь.

Пинцет коснулся чипа. И тут нервы проснулись.

Ощущение было такое, будто кто-то воткнул раскалённую спицу в плечевой сустав и начал медленно проворачивать. Боль хлестнула по позвоночнику, отозвалась в затылке, в зубах, в глазах. Я стиснул челюсти так, что скрипнула эмаль. Руки вцепились в подлокотники, фиксаторы натянулись.

— Ева, — процедил я мысленно. — Глуши.

— Пытаюсь. Болевой сигнал идёт напрямую через периферическую нервную сеть, минуя центральный процессор. Я могу снизить интенсивность на двадцать, максимум двадцать пять процентов. Больше без анестетика невозможно.

Двадцать пять процентов. Щедро. Вместо раскалённой спицы стало просто раскалённо.

Скворцова работала молча. Пинцет мягко раскачивал чип, отделяя оплавленные контакты от нервных окончаний. Каждое движение отзывалось вспышкой, короткой и яркой, как разряд тока. Я считал их. Привычка. Когда больно, считай. Когда страшно, считай. Когда не знаешь, что делать, считай. Цифры заполняют голову и не дают ей заниматься ерундой вроде паники.

Семь. Восемь. Девять…

— А что с моим зверем? — спросил я сквозь зубы. Не потому что ответ был важен прямо сейчас. Потому что мне нужно было говорить. Любые слова, лишь бы не думать о спице в плече. — Троодон. Сказали, к вам отправили.

Двенадцать. Тринадцать.

— Виварий, — Скворцова ответила, не отрываясь от работы. Голос ровный, руки не дрогнули. — Это не ко мне. Сектор «Наука». Там свой начальник, полковник Штерн.

Шестнадцать. Семнадцать.

— И?

— И у него свои методы. Специфические.

Она произнесла «специфические» тем тоном, каким произносят слова, за которыми прячется что-то, о чём не принято говорить вслух в стерильных помещениях.

— Насколько специфические? — уточнил я.

Двадцать два. Двадцать три. Пинцет зацепил что-то внутри, и боль полыхнула так, что перед глазами замелькали белые точки. Я выдохнул через стиснутые зубы. Медленно.

— Если зверь редкий, проживёт в относительном комфорте, — сказала Скворцова. Пинцет в её руках дрогнул, зацепил нервное окончание, и боль прострелила от плеча до кончиков пальцев. Я выдохнул сквозь зубы. Она не заметила. Или только сделала вид. — Отдельный вольер, кормёжка, наблюдение. Научный отдел ценит редкие экземпляры. Пишут статьи, получают гранты, хвастаются на конференциях.

Двадцать пять. Двадцать шесть.

— А если не редкий?

Она подцепила край чипа и потянула. Медленно, по миллиметру, отдирая оплавленные контакты от живой ткани. Каждый миллиметр отзывался отдельной вспышкой, яркой и злой.

— Если не редкий, станет подопытным материалом. Полковник Штерн любит экспериментировать. Тестирует стимуляторы, адаптогены, нейроускорители. Ему постоянно нужна свежая биомасса для опытов. Животные при этом живут, но я бы не назвала это жизнью.

Двадцать восемь. Двадцать девять.

Я представил картину. Шнурок, привязанный к лабораторному столу. Трубки в венах. Датчики на черепе. Янтарные глаза, мутные от препаратов, смотрят в потолок и не узнают ничего. Маленькое тело, которое дёргается от очередной инъекции, пока человек в халате записывает показания на планшет.

Тридцать.

— Троодоны редкие? — спросил я. Голос вышел ровный. Почти.

Скворцова взяла микропаяльник со стойки, проверила нагрев, склонилась обратно к ране.

— Обыкновенные, — сказала она тем тоном, каким говорят о вещах настолько очевидных, что сам вопрос кажется глупым. — На периметре их десятки. Забредают к мусорным контейнерам, воруют еду со складов. В виварий попадают постоянно. Расходный материал.