Есаул (СИ) - Тарасов Ник - Страница 22

Я усмехнулся.

— Значит, почва будет подготовлена?

— Скажем так, почва будет добротно взрыхлена, — ответил он. — Сеять придётся тебе.

На очередной стоянке я попросил фон Визина снова разобрать со мной формулу обращения, чтобы у меня как от зубов отскакивало.

— Повтори, — сказал он.

— Государев холоп Семён… бьёт челом…

— Дальше.

— По указу великого государя Михаила Фёдоровича…

— Сначала — титул полностью, — поправил он. — «Великого государя, царя и великого князя Михаила Фёдоровича всея Руси».

Я вздохнул напряжённо.

— А если я перепутаю порядок слов?

— Подьячие заметят.

— И что будет?

— И тогда они тебя запомнят, хахаха! — громогласно рассмеялся с издёвкой Карл Иванович.

С каждым днём я всё яснее понимал: Москва — это не наше поле, где можно выхватить саблю и мгновенно решить вопрос. Нет. Это шахматная доска, на которой каждая фигура ходит по правилам. Здесь важно, кто подал бумагу, через какой стол, с какими формулировками, под чьей резолюцией. Один неверный оборот — и дело уйдёт в тень.

Я учил имена, названия должностей, термины: Ларион Афанасьевич, дьяки, подьячие, столы, приказы. Учился говорить «велено сказать», а не «я считаю». Настраивался думать только в пудах, списках и цифрах, а не в эмоциях. Хотя именно эта часть мне была привычна и давалась легко. Я у нас в остроге такой аналитикой постоянно и занимался, начиная с лекарской избы.

И где-то между кострами, переходами и разговорами имя «Ларион Афанасьевич» перестало быть для меня просто набором букв. Оно стало последней дверью, за которой лежал наш порох и другие припасы.

И вот когда я закрывал глаза и пытался собрать его образ из обрывков рассказов, в моей голове он выглядел как… эмм… ну, скажем, смесь завуча сельской школы, который поймал тебя с сигаретой, и строгого главного бухгалтера в день сдачи годового отчёта. Сухой, в высокой шапке, с колючими глазками.

Вроде всё усвоил. Главное — молчать про медицину. Ни слова про мытьё рук. Ни звука про то, как я зашивал Беллу или как соорудил протез для Захара, или как мы лечили дизентерию кипячением. Ни намёка про Неглерию Фоулера и триатомовых клопов. Для Москвы я — воин. Рубака. Ну… строитель, ладно. Но не лекарь. Лекарь без диплома и веры — это колдун.

— Никакой «дезинфекции», Семён, — бубнил я, глядя в небо. — Скажу: «С Божьей помощью мор отступил». И всё. Точка. Уповай на Господа — лучшая стратегия защиты.

Внезапно в кустах хрустнула ветка.

Я вздрогнул, рука автоматически метнулась к ножу на поясе. Рефлексы, вбитые месяцами войны, работали быстрее мозга.

Из-за орешника вышел Карл Иванович.

Ротмистр смотрел на меня с лёгким, едва уловимым прищуром. На лице его играла тень улыбки — той самой, понимающей, которую он, обычно, прятал в усы.

— Я уж грешным делом подумал, есаул, у тебя живот скрутило, — тихо произнёс он. — Долго пропадаешь. А ты, оказывается, речи государевы правишь.

Я выдохнул, убирая руку с рукояти. Краска, должно быть, залила лицо, но в застилающих сумерках, надеюсь, этого не было видно.

— Тренируюсь, Карл Иванович, — честно признался я. — Чтоб язык не подвёл. А то ляпну что непотребное, примут за дурачка или, того хуже, за смутьяна.

Фон Визин подошёл ближе.

— Это правильно, — кивнул он. — В Москве слово весит целое состояние. Ты, Семён, удивительный человек. Я давно за тобой наблюдаю. В бою ты дикий, как татарин. В стройке — расчётливый, как немецкий инженер. А сейчас…

Он помолчал, разглядывая меня.

— Из тебя бы вышел неплохой посол, — заключил он неожиданно. — Язык у тебя подвешен, а разум остёр не хуже, чем у иного приказного крючка. Ты умеешь менять шкуру, есаул. Ловкач. Полезный талант.

— Нужда научит и лапти плести, и с царями говорить, — гордо отчеканил я.

Фон Визин хмыкнул.

— Это верно. Но совет тебе дам, Семён.

Он подошёл совсем близко, понизив голос, словно мы были заговорщиками.

— Когда будешь говорить с Ларионом Афанасьевичем… смотри ему не в глаза, а в переносицу. Чуть выше глаз. Это старая хитрость. Человек думает, что ты смотришь прямо и открыто, но ты не давишь на него взглядом. И руки…

Он кивнул на мои руки, которые я сейчас нервно сжимал в кулаки.

— Руки держи спокойно, на виду. Не тереби пояс. Не прячь за спину. Спокойствие — признак правды.

— Спасибо, Карл Иванович, — искренне сказал я. — Учту.

— И ещё, — он хитро улыбнулся. — Если спросят, откуда ты такой умный выискался… ссылайся на нас. На меня. И на покойного Тихона Петровича. Мол, старые служаки уму-разуму научили. Не бери на себя слишком много славы мудреца. Пусть думают, что ты просто хороший ученик. У нас любят смышлёных учеников, но боятся самородков.

Я с этим был полностью согласен.

— Добро. Застегни портки и пойдём к костру, есаул, — хлопнул меня по плечу ротмистр. — Каша стынет. А московские дела… они подождут до Москвы.

Мы вернулись в лагерь. Бугай уже разливал варево по мискам, и запах гречки с копчёным салом перебил все мои тревожные мысли.

Я ел молча, глядя в огонь. В голове, как кирпичи в стене, аккуратно укладывались новые слова…

Глава 11

Незаметно для нас степь начала меняться, словно переворачивая невидимую страницу и выводя новые декорации.

Бескрайняя, ровная как стол скатерть, по которой мы катились, как бильярдные шары, вдруг пошла складками. Земля вздыбилась холмами, изрезалась глубокими оврагами и балками, поросшими кривым кустарником. Прямой обзор, к которому мы привыкли, исчез. Теперь за каждым бугром могло прятаться что угодно — от стаи волков до десятка злых татар.

Это давило на нервы.

Я чувствовал, как меняется настроение отряда. Рейтары фон Визина, до этого ехавшие расслабленно, перешучиваясь и покуривая трубки, собрались, насторожились. Смешки стихли. Головы в железных шишаках всё чаще поворачивались по сторонам, руки сами собой ложились на эфесы палашей или придерживали карабины.

Мой Гнедой тоже нервничал. Он прядал ушами, фыркал, косился на густые заросли тёрна в низинах. Животное чувствовало угрозу раньше человека.

— Семён, — окликнул меня фон Визин, ехавший чуть впереди.

Он поднял руку, останавливая колонну.

Я подъехал ближе. Ротмистр сидел в седле, хмуро глядя на землю у края балки.

— Что это? — спросил он тихо, прищуриваясь и указывая пальцем.

Я спешился, разминая затекшие ноги, и подошел.

В траве, примятой копытами, лежал кусок веревки. Обычный пеньковый обрывок, засаленный, грубый. Но лежал он неестественно, словно упал с тороков на скаку. А рядом, в пыли, виднелся четкий, глубокий отпечаток копыта. Не подкованного.

— Навоз, — сказал я, присев на корточки и потрогав темную кучку чуть поодаль. — Еще теплый внутри. И мухи даже не успели облепить.

Фон Визин кивнул. Лицо его закаменело.

— Час, не больше. Шли рысью.

Я поднялся, отряхивая пальцы.

— И это не купец, Карл Иванович. Купец по балкам не шныряет, он шлях держит. И не пастух — где стадо?

— Разъезд, — констатировал ротмистр. — Разведка. Они идут параллельно нам, Семён. Скрываются в складках.

У меня в затылке неприятно зачесалось. То самое подозрительное чувство. В прошлой жизни оно возникало, когда какая-нибудь «Наташка» из Мамбы после первого свидания, закрывая дверь такси, бросала с улыбкой: «Я тебе завтра напишу, точно-точно», или когда потенциальный клиент в торговом зале начинал слишком сладко улыбаться, говоря: «Я сейчас только за деньгами домой сбегаю и вернусь». Здесь, в Диком Поле, это чувство было гораздо острее. Звериное. Инстинкт «жертвы», которая понимает: охотник уже вышел на след.

Мозг, отточенный месяцами выживания, мгновенно прекратил думать о московских дьяках и переключился в боевой режим.

Порох? Свинец? Челобитные? Всё потом. Сейчас главное — чтобы шкура осталась целой, в которой эти мысли носятся.

— Колонну сжать! — скомандовал фон Визин, не повышая голоса, но так, что его услышали все. — Дозоры удвоить. Дистанцию сократить. Пики наружу!