Есаул (СИ) - Тарасов Ник - Страница 37

— Чего тебе?

— За нами следят.

Я чуть не сбился с шага, но усилием воли заставил ноги двигаться в том же ритме.

— Уверен?

— Зуб даю. Мужичонка один. Щуплый такой, в сером зипуне. Невзрачный, рожа — как печёная репа, глазу зацепиться не за что. Мы встали у Спасских, когда ты на купола любовался — и он встал. Мы пошли — и он пошёл. И сейчас плетётся, шагов двадцать сзади. То за телегу спрячется, то за бабу, то за столб.

У меня внутри похолодело. Слежка. В первый же день. Это означало одно: нас ждали. Или очень быстро узнали.

— Не оборачивайся, — скомандовал я, глядя прямо перед собой. — Иди как шёл. Будто мы его не видим.

— Может, я его… того? — Бугай красноречиво сжал исполинский кулак. — Заведу в переулок, прижму к стенке, он и расскажет, чьих будет.

— Прекрати, — сурово прошипел я. — Мы не в степи, Бугай. И не в кабацкой драке. Здесь за мордобой посреди улицы нас в Разбойный упекут быстрее, чем ты успеешь сплюнуть. А там дыба, кнут и пинок под зад. В Тихоновский с пустыми руками.

— И что делать? Терпеть?

— Петлять будем.

Мы как раз подходили к торговым рядам Китай-города, здесь кипели жизнь, несмотря на холод. Толчея, крики зазывал, запах пирогов и конского навоза — идеальное место, чтобы потеряться.

— За мной! — бросил я, резко свернул вправо и растворился в толпе Иконного ряда, утащив Бугая за собой.

Глава 18

Мы нырнули в людское море. Я лавировал между прилавками, уворачивался от разносчиков сбитня, перепрыгивал через лужи нечистот. Бугай уверенно шёл следом.

Свернули в Ветошный. Потом — проходным двором, где пахло кислой капустой и псиной, выскочили к Рыбному.

Я остановился у лотка с морожеными стерлядями, делая вид, что прицениваюсь.

— Ну? — тихо спросил я.

Бугай скосил глаз назад, потом медленно, как башня, повернул голову, якобы рассматривая связку сушёной воблы.

— Нету, — выдохнул он. — Отстал, гнида.

— Точно?

— Точно. Я его шапку драную запомнил. Нет её.

Я выдохнул. Отстал. Или мы его сбросили, или он решил, что дальше вести нас нет смысла, узнав, куда мы направляемся. Но неприятное ощущение чужого взгляда на затылке осталось. Оно чесалось под шапкой, как фантомная вошь.

— Идём жрать, — решил я. — Война войной, а обед по расписанию. Желудок к хребту прилип.

Мы нашли харчевню на Варварке. Заведение было так себе, средней паршивости: столы липкие, в углу кто-то храпел, положив голову на руки, но пахло съестным терпимо.

Заказали щей, каши с салом и жбан сбитня. Пока Бугай уничтожал свою порцию со скоростью промышленного измельчителя, я сидел, ковырял ложкой в миске и слушал.

Привычка слушать — она полезнее, чем умение махать саблей. В таких местах языки развязываются быстрее, чем кошельки.

За соседним столом сидели двое стрельцов. Кафтаны расстёгнуты, шапки на лавке, лица красные то ли от мороза, то ли от хмельного.

— … а я тебе говорю, Васька, дело нечистое, — бубнил один, макая корку хлеба в остатки подливы. — Припёрся сегодня в Разряд какой-то атаман донской. Ряха жуткая, а с ним — медведь, не человек.

Я замер, не донеся ложку до рта.

— И чего? — лениво отозвался второй. — Мало ли их прётся?

— Так этот не простой! Толкуют, что по грамоте от самого немецкого ротмистра фон Визина заявился. Прямо к Лариону Афанасьевичу зашёл, без очереди! Вообрази! Мы тут жалованье третий месяц выбить не можем, пороги обиваем, а этот — раз, ногой дверь открыл, и сразу к старшему дьяку.

— Немец, говоришь… — второй задумался. — Фон Визин мужик серьёзный. Если он за казачка вписался, значит, дело великое, не пустяшное.

— Вот и я о том! Дьяк, сказывают, грамоту взял, но рожу скривил. А подьячий наш, Гришка, шепнул, что там про порох речь шла. Много пороха. Мол, турка они там побили, теперь дани требуют.

Вот оно как.

Я медленно опустил ложку.

«Слив», — подумал я, используя слово из другой жизни. Информационный слив. Мы вышли от дьяка час назад, а нейробабки на лавке… тьфу, стрельцы в кабаке уже перемывают нам кости.

В Разрядном приказе стены не просто имеют уши — они умеют говорить. Кто-то очень шустрый тут же вынес новость на улицу. И теперь половина служилой Москвы знает: есть такой Семён с Дона, который хочет много пороха и за которого впрягся влиятельный офицер.

Скорость распространения слухов здесь была покруче интернета.

— Доедай, — тихо сказал я Бугаю. — Уходим.

Вечером мы сидели в нашем флигеле. В печи гудел огонь, по комнате плыл запах сосновой смолы и наших сохнущих сапог.

Я ходил из угла в угол, мерил шагами скрипучие половицы, заложив руки за спину. Бугай сидел на лавке, точил нож о брусок.

Вжик-вжик.

Этот звук успокаивал его, но меня только раздражал.

— Значит, пасут, — сказал я, остановившись у окна. Слюдяная пластина была тёмной, за ней выла метель. — И знают про нас всё. Откуда пришли, к кому ходили, что просили.

— Сказал же, надо было поймать того хмыря и потрясти, — буркнул десятник, пробуя лезвие пальцем. — Он бы всё выложил. Кто послал, зачем…

— Нельзя, Бугай. Нельзя, — я потёр переносицу. — Пойми ты, голова садовая. Здесь не Дикое Поле. Схватишь человека — крику будет на весь посад. Прибегут стрельцы, повяжут нас за разбой. И тогда прощай порох, прощай свинец. Будем сидеть в темнице и ждать, пока нас на правёж не выведут — палками по ногам, на потеху толпе.

— И что, позволять всяким гнидам за нами ходить?

— Пока — да. Пусть ходят. Пусть смотрят. Нам скрывать нечего… почти. А вот подумать надо крепко.

Я сел за стол, придвинул к себе свечу, и стал размышлять:

'Кому мы поперёк горла встали?

Орловский?

Этот напомаженный павлин, сбежавший из Тихоновского, определённо добрался до Москвы раньше нас. И он мог не просто сидеть сложа руки, а лить яд в уши нужным людям. Рассказывать, как его, государева человека, притесняли дикие казаки, как мы самоуправством занимались. Если он нашёл покровителей — а такие слизняки умеют находить тёплые места, — то нам перекрыли кислород ещё до того, как мы открыли рот.

Хммм… Или бояре?

Те самые, что сидят на торговле с Крымом и Турцией. Я помнил из истории: мир с османами всегда был шатким, но торговля шла. Шёлк, пряности, рабы… Кому-то на верхушке очень невыгодно, чтобы на границе сидели злые, зубастые казаки с пушками и портили «бизнес-партнёрство» постоянными набегами или слишком уж рьяной обороной. Им нужен тихий Дон, сговорчивый, а не крепость с «ежами» и гранатами'.

— Врагов у нас тут, Бугай, побольше, чем друзей, — подвёл я итог. — И действуют они не саблей, а пером да шепотком. Страшное оружие.

— И чего делать будем, батя? Опять ждать?

— Нет. Ждать смерти подобно. Нам нужно знать, кто против нас играет. Я здесь слепой котёнок. Ни имён, ни раскладов не знаю. Генрих — немец, не ратный человек, он в наших делах ни сном ни духом. Фон Визин уехал. А мне нужны глаза и уши.

— Купим? — простодушно предложил Бугай.

— Купим, если денег хватит, — усмехнулся я. — Но сначала надо понять, кого покупать. И что вообще в городе говорят.

Я хлопнул ладонью по столу. План сложился.

— Слушай сюда. Завтра — день разведки. Оружие не светить, рожи делать кирпичом. Пойдём в народ.

— В кабак? — оживился Бугай.

— И в кабак тоже. Но не пить, а слушать. Мне нужно знать, кто в Разрядном приказе верховодит, кроме Лариона. Кто южные дела курирует. С кем Орловский может якшаться.

— А я?

— А ты, друг мой ситный, будешь моей тенью. И пугалом для особо ретивых. Но пальцем никого не трогать! Понял?

— Понял, — вздохнул гигант. — Скукотища.

— Зато живы будем. И с порохом.

Я подошёл к лавке, задумчиво. Рука сама потянулась к груди, к телу. Пальцы коснулись гладкой, тёплой поверхности костяного амулета.

Белла.

Где она сейчас? Топит ли баню? Смотрит ли на степь с вышки, кутаясь в шаль?

«Подожди ещё немного, родная, — прошептал я едва слышно. — Мы тут только начали копать. Грунт каменистый, лопата гнётся, но мы пророем».