Есаул (СИ) - Тарасов Ник - Страница 39

Нашли его уже безошибочно, почти с закрытыми глазами. Даже спрашивать не пришлось. Запах, как всегда, там стоял такой, что хоть топор вешай, и топор этот, наверное, заржавел бы в полёте.

Воняло всем сразу: кислым дубильным раствором, тухлым жиром, дёгтем, квасцами и мокрой шкурой. Я, конечно, человек привычный. После поля боя, где кишки вперемешку с грязью, или нашего лазарета в разгар дизентерии (то бишь массового обсёра), меня сложно чем-то пронять. Но здесь… Здесь воздух был густой, жирный, он лип к гортани и оседал на языке привкусом химии XVII века. Бугай сморщился так, что нос у него почти исчез в складках лица, и смачно сплюнул.

— Ну и дух, — пробасил он. — Хуже, чем в нужниках в нашем остроге, когда у всех была хворь эта с животом.

— Ха-ха-ха, я тоже об этом подумал. Терпи, казак, атаманом будешь. Зато товар здесь — на века, — отозвался я, поправляя шапку.

Ряды ломились. Сёдла с высокими луками, чепраки, расшитые цветной нитью, уздечки, нагрудники, сапоги всех фасонов, рукавицы, кошели… Глаза разбегались. Но я искал не красоту, а надёжность. Мне не царя удивлять, мне в степь возвращаться.

Я ходил от лавки к лавке, щупал, мял, дёргал швы.

— Жидковато, — бросил я толстому купцу, который пытался всучить мне уздечку. — Порвётся на первом же рывке. У меня конь дурной, он таких, как эта поделка, на завтрак жуёт.

Купец обиделся, начал божиться, что кожа буйволиная, но я уже шёл дальше. Знаю я этих «буйволов», которые при жизни мычали в соседнем хлеву и давали по ведру молока.

Досадно. Я уже почти решил уходить ни с чем. Ещё один ряд, ещё один крикливый купец с залежалым товаром — и хватит. Нога сама повернула в сторону выхода.

Как вдруг мне бросилась в глаза она… будто специально ждала!

Глава 19

Она… О, mamma mia! (в этот момент я сделал тот самый итальянский жест — сложил пальцы щепотью и вскинул руку вверх) Лавка была добротная, широкая, под крепким навесом. Товар разложен аккуратно, не навалом, как у соседей. Сёдла блестят, ремни уложены кольцами, пряжки сверкают. Сразу видно — хозяин порядок любит.

Только хозяина не было. Была хозяйка.

Она стояла боком ко мне и распекала приказчика — мужика лет сорока с бегающими глазками. Тон у неё был такой, что мужик втянул голову в плечи и напоминал нашкодившего школьника.

— Я тебе что велела, Прохор? — голос у неё был грудной, спокойный, но с металлом. Совсем не базарный визг. — Заготовки эти в брак пустить. Или сам из них лапти плети. Ты погляди на мерею! Она же рыхлая! Клиенту такое продать — имя потерять. Убери с глаз долой.

Я подошёл ближе, делая вид, что разглядываю нагрудник.

Качество и правда было отменное. Кожа ровная, без свищей и подрезов, выделана чисто. Швы — загляденье: стежок к стежку, нить провощённая, узелков не видать. Фурнитура — не жестянка, а честная латунь.

Взял в руки уздечку. Хороша, чертовка. Ремень плотный, кромки завальцованы, чтобы коня не тёрло. Но…

Я согнул ремень пополам, сжал пальцами. Он подался неохотно, с лёгким скрипом.

— Почём сбруя? — спросил я приказчика, который как раз, кланяясь, отходил от хозяйки.

Тот встрепенулся, увидев покупателя, и сразу нацепил угодливую улыбку, окинув меня взглядом с ног до головы, пытаясь понять, кто перед ним возник.

— А, служивый! Зоркий глаз! Лучший товар в ряду! Рубль за комплект, и это я ещё даром отдаю, себе в убыток!

— Рубль? — я хмыкнул, вертя уздечку в руках. — У тебя тут что, кожа единорога? Или золотая нить внутри спрятана?

— Да ты погляди, какая выделка! — затараторил он. — Сносу не будет!

Женщина в это время обернулась.

Я скользнул по ней взглядом. Лет двадцать пять, может, чуть больше. Лицо чистое, белое, высокий лоб, нос прямой, с горбинкой — породистый. Глаза светлые, внимательные, холодные. Волосы убраны под дорогой узорчатый платок, но не по-бабьи, а как-то… элегантно, что ли. Одета в душегрею с меховой оторочкой — видно, что вещь дорогая, но без купеческой аляповатости, когда на себя надевают всё лучшее сразу.

Она посмотрела на меня — на мой тулуп, на торчащую саблю, на рожу, обветренную степью, на Бугая за моей спиной. В её взгляде читалась скука пополам с лёгким презрением. Ну да, очередной мужлан с периферии. Сейчас начнёт либо хамить, либо сальные шуточки отпускать, пытаясь цену сбить. Знаем, плавали.

Но я не стал ей улыбаться или подмигивать. Я вернулся к приказчику.

— Пятьдесят копеек дам. И то много.

— Да помилуй Бог! — взвыл приказчик. — Семьдесят пять! Меньше никак нельзя, хозяйка голову снимет!

— Кожа жестковата, — сказал я ровно, будто разговаривая сам с собой, продолжая мять ремень. — Дубление передержали. А вот если бы в зольном растворе с жиром подержали подольше перед тем, как в дубильный чан закладывать, она бы мягче вышла. И гибкость бы сохранила, и воду бы так не пила. А так — на морозе дубеть будет.

Я это ляпнул просто так. Вспомнил, как мы в остроге с Ерофеем экспериментировали, когда ремни для протеза Захара делали. Методом тыка, конечно, и с помощью какой-то матери, но дошли до ума. Да и знающие подсказывали нам.

Приказчик захлопал глазами. Он явно не вникал в химию процесса, ему главное — продать.

— Чего? Какой зольный раствор? Нормальная кожа!

А вот женщина встрепенулась. Скука из её глаз исчезла. Она шагнула ближе, бесцеремонно отодвинув своего работника плечом.

— А ты… ммм… казак, верно? — спросил она. Голос звучал требовательно, с вызовом. — Откуда про выделку знаешь? В степи, поди, только шкуры драть умеют, а не выделывать.

Я поднял на неё глаза. Посмотрел спокойно, без подобострастия. Не как на женщину, которую хочу затащить на сеновал, а как на специалиста.

— На Дону, государыня, нужда всему научит, не только драть… шкуры, — ответил я сухо и с сарказмом. — У нас там лавок нет. Хочешь, чтобы сбруя не лопнула в бою — сам делай. Ветер да солнце — вот наши учителя. Ну и мозги иногда включать приходится.

Она чуть прищурилась, оценивая ответ. В её мире мужчины так с ней не разговаривали. Либо лебезили, либо бычили.

— Елизавета Дмитриевна, — представилась она вдруг. Коротко, как офицер.

И в этом «Дмитриевна» я услышал не купеческое «Митривна», а чёткое, дворянское произношение. Ага. Птица высокого полёта, залетевшая в торговый ряд. Интересный расклад.

— Семён, — кивнул я. — Есаул Донского войска.

— Так что там про зольный раствор, есаул Семён? — она скрестила руки на груди. — У нас мастера старые, дедовскими методами работают.

— Деды молодцы, спору нет, — я усмехнулся уголком рта. — Только жир надо вгонять глубже. Горячим способом. Тогда кожа «дышит», но влагу не пускает. А у вас она… «зажатая». Красивая, но зажатая.

Она хмыкнула. Не обиделась, нет. Скорее, удивилась.

— Шестьдесят пять копеек за комплект, — бросила она приказчику, не глядя на него. — Выдай, Прохор.

Я показал ему жестом пальцев количество — два.

Приказчик пискнул что-то невразумительное и кинулся заворачивать товар в холстину.

— Благодарствую за уступку, — я всё так же ровно кивнул ей. — Товар у вас и впрямь лучший в ряду. Если бы не мелкая оплошность с жировкой — цены бы ему не было.

Я отсчитал деньги. Монеты легли на прилавок со звоном.

Елизавета Дмитриевна смотрела на меня с нескрываемым интересом. Я был для неё загадкой. Казак, который разбирается в дублении, торгуется грамотно, на грудь не пялится и держится с достоинством шляхтича, хотя одет в тулуп.

— Заходите ещё, есаул, — сказала она, когда я забирал свёрток. — Может, ещё чего посоветуете моим олухам.

— Как нужда будет — зайду, — ответил я уклончиво.

Развернулся и пошёл прочь, чувствуя её взгляд спиной. Бугай, подхватив второй свёрток, двинулся следом, как верный буксир.

Мы вышли из ряда, глотнули относительно свежего (по сравнению с кожевенным духом) морозного воздуха.

— Красивая баба, батя, — прогудел десятник мне в ухо, оглядываясь. — Статная. Глазищи — во! Только строгая больно.