Есаул (СИ) - Тарасов Ник - Страница 41

Как всё сделать максимально правильно в своём подходе к нему? Вопрос на миллион…

Информация. Опять она, проклятая, дороже золота.

— Идём, Бугай, — я решительно зашагал прочь от площади.

— Куда теперь? В кабак с горя?

— Домой. Думать надо. Рисовать будем, для лучшего понимания.

Вечером в нашем флигеле я разложил на столе чистый лист бумаги, выпрошенный у Генриха — этого добра тут много. Взял перо, макнул в чернильницу (тоже без проблем получил от Генриха).

— Смотри, — я начертил круг. — Это мы. Мелкие сошки.

Рядом нарисовал квадрат.

— Это Разрядный. Стена. Нас туда пустили, но деликатно выкинули.

Провёл стрелку к другому квадрату.

— Посольский. Болото. Там мы увязнем до весны, коли так и дальше пойдёт.

Выше нарисовал звезду.

— Голицын. Наша надежда. Но он высоко.

А теперь самое интересное. Я начертил жирный знак вопроса между Разрядным и нами.

— Кто-то стоит здесь. Кто-то, кто нажал на Лариона. Орловский? Мелковат он для такого влияния на дьяка. Да и тот его открыто презирает. Значит, либо у нашего бывшего атамана есть покровитель. Либо… у нас есть враг, о котором мы даже не подозреваем.

Бугай подкинул полено в печь. Огонь взревел, освещая моё художество. Он поставил передо мной кружку сбитня, исходящего паром.

— Пей, батя. Мозги лучше варить будут.

Я отхлебнул пряного напитка. Мёд, травы, тепло…

— Спасибо, брат. Иногда ты умнее меня.

Я смотрел на схему. Всё сходилось в одной точке. Мне нужно выйти на Голицына. Но сначала мне желательно знать, кто ставит палки в колёса, чтобы прийти к стольнику не с жалобой, а с фактами. С раскладом. С конкретным предложением.

Глава 20

Два дня я маялся во флигеле, как зверь в клетке. Стены давили, Генрих смотрел на меня кисловато, а мысль о том, что нас просто водят за нос в приказах, сверлила мозг похлеще бормашины. Нужно было действовать, но не напролом, а с умом. И тут взгляд упал на седло.

Старое, прямо видавшее виды, верное седло Гнедого, прошедшее со мной огонь, воду и татарские стрелы. Подушка сбилась, кожа на луке потерлась до дыр, а приструга грозила лопнуть при хорошем рывке. Идеальный повод.

— Собирайся, Бугай, — бросил я десятнику, который точил ножик. — Дело есть.

— Опять пороги обивать? — скривился он.

— Нет. Пойдём чинить амуницию. В Кожевенный.

Бугай расплылся в улыбке. Ему явно приглянулись тамошние запахи, или просто надоело сидеть взаперти.

В Кожевенном ряду всё было по-старому: вонь, шум, гам. Мы прошли мимо зазывал, прямиком к той самой лавке под добротным навесом.

Елизавета Дмитриевна была на месте. Стояла у прилавка, перебирая связку уздечек с таким видом, будто это были не куски кожи, а жемчужные ожерелья. Заметив меня, она даже не удивилась. Губы её тронула та самая улыбка — наполовину саркастичная, наполовину уставшая.

— Ну, здравствуй, казак, — произнесла она, откладывая товар. — Что, опять из степи ветром надуло? Или пришёл снова учить нас, сирых, как шкуры в золе квасить?

В голосе её сквозило такое явное ожидание подвоха, что мне стало даже смешно. Она привыкла, что мужики к ней либо с сальными шуточками лезут, либо пытаются цену сбить нахрапом.

— Нет времени на наставления, государыня, — ответил я сухо, сгружая седло на прилавок. Дерево глухо стукнуло. — Дело у меня к твоему мастеру. Седло перебрать надобно, перенабить, кожу сменить, где протёрлась. И на сей раз — плачу звонкой монетой сколько скажешь, по разумению.

Она слегка опешила. Бровь изогнулась дугой. Мой тон, лишённый даже намёка на флирт, сбил её с толку. Вероятно, обычно служилые распушают хвосты, как павлины, пытаясь произвести на неё неизгладимое впечатление. Это то, к чему она привыкла. А тут — пришёл, дело сказал, приготовился платить по справедливости.

В её светлых, внимательных глазах мелькнула искра — интерес игрока, встретившего достойного соперника, и что-то ещё, личное, направленное на меня, как на «неформатного» мужчину.

— Прохор! — крикнула она уверенным голосом в глубину лавки своему приказчику. — Прими заказ. Да смотри, поручи, чтобы сделали на совесть. Есаул толк в коже знает, халтуру за версту чует.

Выбежал давешний приказчик, схватил седло, начал охать и ахать над его состоянием. Я кидал короткие указания: тут подтянуть, там заменить, войлок взять плотный. Елизавета слушала молча, скрестив руки на груди.

Пока он возился с замерами, я повернулся к хозяйке.

— Так, значит, дело у вас, Елизавета Дмитриевна, поставлено крепко, — заметил я, тщательно подбирая слова, тоном инспектора. — Товар лежит ровно, не преет. Мастерская, поди, не в подвале сыром, а где-то на слободе?

— В Сыромятниках, — ответила она сторожко. — Три избы, двор крытый. А тебе-то что за печаль?

— Да так… Любопытно, как вы с закупкой управляетесь. Кожа нынче дорогая, перекупщики три шкуры дерут. Сами берёте или через посредников?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Видимо, решала: послать подальше или ответить. Решила ответить.

— Сама. Езжу по деревням, с мужиками торгуюсь. Посредники — это пиявки, крови много пьют, а толку чуть. У меня пять мастеров работают да ещё подмастерья есть. Объёмы небольшие, зато качество держим.

Разговор потек в русло, далёкое от романтики, но близкое к бизнесу. Она рассказывала, как сложно найти дубильную кору нужного помола, как дорожает дёготь. Я слушал, кивал, вставлял замечания.

Постепенно лёд в её голосе таял. Потому что я говорил с ней на одном языке. На языке производства, прибыли и убытков. Это её подкупало.

— Сама ведь всем верховодишь? Сложно, поди, одной? Почему так? — спросил я провокационно, выводя на то, чтобы она больше рассказывала личного о себе. — Мужское это дело, хлопотное.

— Мужа два года как схоронила, — отрезала она, и в голосе её звякнула сталь. — Оставил дело, да долги. Пришлось разгребать. Ничего, справляюсь. Не из слабых я.

Я хмыкнул про себя. Почему-то вспомнилась Анна Николь Смит — та тоже получила наследство, правда, обстоятельства там были иные, да и финал печальнее. Но параллель забавная.

Вдова с хваткой бультерьера — это сила.

— Уважаю, — сказал я просто. — Женщине в торговом ряду выжить — это как мне в степи одному против десятка татар устоять.

Она едва заметно улыбнулась уголками губ. Комплимент попал в цель, потому что был о её личности, а не о внешней красоте.

Прохор тем временем закончил осмотр седла и начал что-то бубнить про сроки и на пальцах показывать. Елизавета, видя мою заинтересованность, вдруг спросила:

— Так что ты там говорил в прошлый раз? Про жирование? У меня кожа и вправду на морозе дубеет, клиенты жалуются.

Я подошел ближе, взял обрезок кожи с прилавка.

— Всё просто, Елизавета Дмитриевна. Вы её золой травите, мездрите, а потом сушите. Она сохнет и стягивается. Волокна слипаются. А нужно им смазку дать. Внутрь.

— Дёгтем мажем, — пожала она плечами.

— Дёготь — это сверху. Это как грязь сапогом размазывать. А вы попробуйте иначе. Возьмите жир говяжий, топлёный. Тёплый, не горячий, чтоб шкуру не спалить. Смешайте с яичным желтком. Разотрите до однородного, чтоб одно от другого не отделялось. И эту смесь вотрите в мездру, пока кожа ещё сыровата после дубления. Дайте вылежаться, пусть жир внутрь пойдёт, каждое волокно смажет.

Я увлёкся. Вспомнил тот ролик с YouTube про реконструкторов, который смотрел в прошлой жизни под пиццу. Там бородатый мужик в льняной рубахе битый час мял кожу и рассказывал про «fat liquor method».

— А потом, — продолжал я, жестикулируя, — на мялку её. Мять и тянуть, пока сохнет. Не давать ей покоя. Тогда жир внутри останется, и кожа станет мягкой, как бархат, но крепкой, как железо. И никакой мороз ей не страшен. Вода скатываться будет, а не впитываться.

Елизавета слушала, чуть открыв рот. Скепсис на её лице боролся с жаждой наживы (ведь качественный товар стоит дороже). Жадность победила.