[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (СИ) - Лиманский Александр - Страница 4

— … Рома? Ты слышишь?

Я слышал. Всё слышал.

Просто мне нечего было ответить, потому что все слова, которые я знал, все три языка, на которых мог объясниться, вся профессиональная терминология сапёра, инженера и солдата, всё это оказалось бесполезным хламом перед лицом трёх слов, которые Гриша только что произнёс.

В левом глазу защипало. Мелко, остро, как бывает, когда под веко попадает песчинка. Только это был не песок. Влага собралась на нижнем веке и повисла там, не скатываясь, удерживаемая синтетической кожей аватара, которая была слишком гладкой, чтобы позволить слезе пройти тот путь, который она проходит по нормальному человеческому лицу.

Сука. И ведь не втянешь её обратно.

Не шмыгнёшь как носом, чтобы пропала. Не сморгнёшь быстро, притворяясь, что в глаз попала соринка. Висит и все видят. И ты знаешь, что все видят. И ничего не можешь сделать.

В пятьдесят пять лет плакать стыдно. Не потому что мужчины не плачут, эту дурацкую максиму я перерос ещё в Судане, когда мой друг Витька Колосов умирал у меня на руках двадцать минут и я ревел, как мальчишка, зажимая ему культю жгутом.

Стыдно, потому что слёзы ничего не меняют.

Они не вернут Сашку. Не отмотают время назад, к тому моменту, когда он сказал «Бать, я нашёл работу, нормальную, там платят хорошо», и я мог бы, должен был спросить: какую работу, где, с кем.

Мог бы сказать: не лети. Мог бы дать денег на эту чёртову ипотеку, продать квартиру, залезть в долги, сделать что угодно, лишь бы мой сын не оказался на другой планете в списке тех, кого «не пощадили».

Но я не спросил. Не сказал. Не дал.

Потому что привык уважать чужие решения. Потому что жизнь научила меня, что каждый взрослый мужчина сам выбирает, куда ему идти и за что умирать. Благородный принцип. Красивый. И абсолютно бесполезный, когда этот взрослый мужчина — твой единственный сын.

Стакан стоял на столе, пустой, с мутной каплей «Болотной» на донышке. Я смотрел на него и видел уже не стакан, а точку фокусировки, якорь в реальности, за который можно ухватиться, чтобы не уйти туда, куда сейчас тянуло. В темноту и вату, где ничего не болит, потому что ничего не чувствуешь.

Нет. Не сейчас.

Я протянул руку. Пальцы «Трактора» обхватили гранёное стекло. Рука не дрожала. Это я отметил с какой-то отстранённой профессиональной гордостью, которая жила отдельно от горя и продолжала работать, как автономная система жизнеобеспечения.

Но костяшки пальцев побелели. Этого я скрыть не мог.

Я поставил стакан перед Гришей. Движение получилось точным.

— Ещё, — сухо сказал я.

Гриша посмотрел на стакан. Потом на меня. Потянулся к графину, но я остановил его, прежде чем он налил.

— И подробности, — добавил я. — Всё, что знаешь.

Он задержал руку на горлышке графина. Секунду помедлил, словно прикидывая, стоит ли, и я увидел, как в его глазах промелькнул тот расчёт, который знаком каждому командиру: сколько информации выдать, чтобы человек не сломался, но получил достаточно для принятия решения.

Тонкая грань. Гриша ходил по ней всю жизнь.

Потом он налил. Мне полный, себе на два пальца. Мутная жидкость текла из графина густой маслянистой струёй.

Я взял стакан и выпил. Не залпом, как в первый раз, а медленным длинным глотком, чувствуя, как жидкость обжигает нёбо, язык, горло, оставляя за собой шлейф горечи и тепла. Желудок принял вторую дозу спокойнее, чем первую, и жар растёкся по телу ровной волной, вытесняя холод.

Не до конца.

Но достаточно, чтобы думать.

Гриша отпил из своего стакана. Поморщился, занюхал кулаком, по-солдатски, как это делали в учебке, когда пили палёную водку в увольнительной. Жест из прошлой жизни, которая казалась сейчас такой далёкой.

— Мало что знаю, Ром, — он заговорил. Ровный, деловой тон, с намеренно выхолощенными эмоциями. Так говорят, когда факты сами по себе достаточно страшны и не нуждаются в интонационных украшениях. — «Восток-5» захвачен. Кем, хрен его знает. Связи нет. Дроны сбивают на подлёте. Глушилки мощные, военного класса.

— Военного класса, — повторил я. Это был не вопрос, а констатация. Проговаривание вслух, чтобы зафиксировать деталь и начать выстраивать вокруг неё логическую цепочку.

— Да, — Гриша кивнул. — Не самопал и не китайское барахло. Серьёзная аппаратура. Глушит всё, от длинных волн до спутника.

Я знал, что это значит. Глушилки такого уровня производят три страны на Земле. Может быть, четыре, если считать израильтян, которые никогда официально не подтверждают свои разработки.

Оборудование дорогое, штучное, его не украдёшь с военного склада и не соберёшь в гараже из запчастей. Чтобы развернуть такой комплекс на Терра-Прайм, нужна логистика, деньги и люди, которые знают, как с ним обращаться.

Бароны отпадали. У полевых командиров серой зоны хватало стволов и наглости, но не технической базы. Мусорщики на своих дешёвых китайских аватарах тем более не потянули бы. Значит, кто-то крупный. Кто-то с ресурсами корпорации или государства.

Или и то и другое.

— Есть свидетели? — спросил я.

Гриша снова кивнул. Медленно, тяжело, как человек, который выкладывает на стол карту за картой, зная, что каждая следующая хуже предыдущей.

— Один. Сержант Вихлев, Егор. Молодой пацан, двадцать четыре года, второй контракт.

— Где он? — уточнил я.

— Лежит в лазарете. У него нейросбой от шока.

Нейросбой. Знакомый диагноз. Нейрочип аватара рассчитан на определённый порог сенсорного входа. Боль, страх, стресс, всё это он обрабатывает, фильтрует, не даёт оператору свихнуться от перегрузки.

Но если порог превышен, если сигнал оказывается сильнее, чем защитные протоколы могут обработать, чип идёт вразнос. Каскадный сбой нейронных цепей, похожий на короткое замыкание. Человека начинает трясти, он теряет связь с реальностью, зацикливается на одном образе или одной фразе, как заевшая пластинка.

Чтобы довести молодого, здорового парня на втором контракте до такого состояния, нужно было показать ему нечто запредельное. Нечто, от чего даже встроенный боевой ИИ не смог его защитить.

Я представил, что именно мог увидеть этот сержант Вихлев. Картинка сложилась сама, потому что я видел подобное. В Ливии, в сорок шестом, когда мы вошли в подвал президентского дворца и обнаружили, что охрана сделала с пленными.

В Сирии, когда находили последствия работы сапёрных ловушек, рассчитанных не на убийство, а на максимальное калечение, чтобы крики раненых деморализовали остальных.

Горы трупов. Своих.

— Он что-то говорит? — спросил я. — Вихлев?

Гриша допил остаток из своего стакана. Поставил на стол, и стекло стукнуло о железную поверхность.

— Твердит одно: всех перебили, — Гриша потёр переносицу большим и указательным пальцами. — Говорит, что видел сам. Что никого не щадили. Потом начинает трястись и замолкает. Медики колют ему транквилизаторы, но толку мало. Нейросбой, это не психика, это железо. Пока чип не перезагрузится, пацан так и будет зацикливаться.

Никого не щадили…

— Кто именно? — спросил я. — Кто захватил?

Гриша покачал головой.

— Не знаю, Рома. Вихлев не говорит ничего конкретного. Ни позывных, ни маркировки, ни языка. Только «перебили» и «не щадили». Медики считают, что когда чип перезагрузится, он сможет дать больше. Но когда это будет… — он развёл руками, и жест получился непривычно беспомощным для человека, который привык контролировать всё в радиусе огневого поражения своего подразделения.

— А штаб? — спросил я. — Они-то что говорят?

Гриша откинулся на спинку стула. Скрипнули ножки по бетонному полу.

— Штаб на «Востоке-1» в курсе, — он заговорил медленнее, подбирая слова, и я заметил, как желваки ходят под кожей на его скулах. Привычка, которая появлялась у Гриши, когда он злился, но не мог себе позволить показать это подчинённым. — Пришёл приказ сверху. Молчать. «Не распространять панику до выяснения обстоятельств». Дословная формулировка.