Недвижимость (СИ) - Путилов Роман Феликсович - Страница 4

Пока я валялся в больнице в полнейшей недееспособности, зарплата Валентины на книжку Сберегательного банка продолжала регулярно поступать, согласно данного мной заранее поручения, а оставшаяся часть денег конвертировалась на валютном счету, считалась уже моим личным доходом, и хотя с этой суммы приходилось отчитываться перед налоговой, как за мой личный доход, а проценты за доллары на счете были совсем мизерными, до того, как Ельцин не пообещает отрезать себе руку, эта схема была вполне надежной. Но, раз Тамара в «Южном кресте» так успешно прокручивает деньги, выгоднее распотрошить кубышку с американскими мертвыми президентами и кинуть большую часть денег туда… Ненавижу, когда приходится появляться в этой сраной инвалидной коляске в общественных местах. Так и хочется вскочить, и заорать — «Я могу ходить, могу! Смотрите!». Я представил жалостливо — презрительные рожи банковских клерков, особенно их лощеных девиц, «белый верх, черный низ», и скривившись, изогнулся, хватая с пола гантели и начиная повторять бесконечно повторяющиеся упражнения, пытаясь загнать в самые дальние уголки души, перехватывающий мое горло, гнев.

Божечка, раз уж сохранил мою жизнь, скажи, когда я закрою свои проблемы и смогу нормально жить дальше?

Ну да, в краткие часы отсутствия родителей и дочери я встаю и даже делаю робкие шаги… Почему в отсутствие? Да потому, что падаю на пол я с оглушительным грохотом, а потом долго и мучительно поднимаюсь, ища точки опоры, дрожащими от слабости, руками, а если родители увидят, что мои ноги начинают понемногу работать, то всей тайне конец. Я не смогу рассказать им, что меня несколько раз пытались убить, и эти попытки могут повториться, а без этих, чрезвычайно важных обстоятельств, мои мама и папа даже не поймут, почему они должны хранить тайну об таких важных успехах их сына.

Июль 1995 года. Город. Садовое общество.

Дачный домик.

Ну вот я и обжился на даче. Отец пару дней подряд завозил на садовый участок запасы по моему списку. Не обошлось без скандала, так как родители не могли понять, зачем сыну, поехавшему «на пленэр» поправлять здоровье, обязательно нужны пять ящиков водки. И я не мог объяснить, что водка нужна не мне лично, а для установления надежной телефонной связи. Не можете уловить связь? Нет, протирка оптических осей тут совсем не причём. Просто единственный доступный для меня вид обратной связи — это телефонный аппарат, установленный в правлении нашего садового общества. Отец ходил к председателю с предложением, по коммерческой цене пробросить телефонный кабель на мой участок, и председатель с бухгалтером были готовы пойти мне навстречу, но втихую это делать побоялись, так как спрятать этот факт будет невозможно, поэтому вынесли данный вопрос на голосование общего собрания.

Добрейшие соседи, с которыми я всегда здоровался и никому не отказывал, дружно проголосовали против, посчитав, что безногому инвалиду связь, с возможностью вызвать «скорую помощь» в ночное время будет слишком жирно. Раз у них нет телефонной линии на участке, так и этому алкашу она не нужна. Почему алкашу? Ну, у меня теперь тут репутация тихого безногого алкоголика, целыми днями пьющего водку на крыльце садового домика, от стыда, отгородившегося от добрых людей серым капюшоном ментовской плащ-палатки. Ну да, я поставил коляску в тенистый уголок крыльца, откуда видна только голова сидящего в инвалидной коляске человека, соорудив под плащ-палаткой каркас из стальной проволоки. В калитке я подъезжаю только при визите ночного сторожа, который с завидной регулярностью, в вечерних сумерках подходит к моим запертым воротам. Иногда я подкатываю к воротам и угощаю ночного стража стаканом водки, с нехитрой закуской, а также сую чего-то вкусного маленькой собачке рыжей масти, по кличке Ириска, которая постоянно сопровождает сторожа в его патрулировании. Зачем я пою сторожа водкой? А наш садовый сторож, дядя Вова — алкоголик, и моего стакана хватает, чтобы в эту ночь мужчина крепко спал в своей сторожке до самого утра, что давало мне возможность проникнуть под покровом темноты в домик садового правления и воспользоваться телефоном. Ключ от дверей в кабинет председателя садового общества я заполучил еще, когда получил эту недвижимость от покойного капитана Князева, Ириска, громкоголосая пустолайка ждет моих ночных визитов, как манны небесной, так как я хорошо понимаю собачье сердце и не прихожу в правление без маленьких и вкусных подарков. Ну а с прошлого года в Городе установка домашнего телефона перестала быть проблемой и все мои близкие деньги на оплату подключения к городской телефонной сети получили, поэтому, без связи я не останусь и буду теперь, как паук в паутине, получать сигналы от своих близких.

Правда дядя Вова, наш ночной страж, искренне не понимает, почему я, со всем почтением, не угощаю его водкой каждый день, и почему ограничиваю свое почтение одним стаканом, даже была попытка с его стороны прорваться через запертые ворота на мою территорию, чтобы взять то, что сторож считает своим по праву, но я оказался совсем не тихим парнем. А пару раз больно стукнул сторожа по рукам металлическим костылем, а на шум прибежали мои воспитанные собачки, которые внезапно превратились в разъяренных зверей, что чуть не перепрыгнули через забор, чтобы добраться до тушки дяди Вовы. В общем, через день, грустный дядя Вова пришел мириться, так как я был почти единственным источником халявной выпивки, а остальные соседи, после такого громкого скандала, предпочитают к моему забору вообще не подходить и со мной в беседы не вступать. Поэтому, моя жизнь приобрела некую размеренность и упорядоченность.

С утра я выкатываюсь в неизменной плащ-палатке, глубоко надвинутой на голову, на крыльцо, чтобы на четвереньках выползти из каркаса и пробраться в домик, где я, за плотно завешанными окнами яростно занимаюсь, восстанавливая свою физическую форму, в перерывах делая нехитрые домашние дела. Ну, а вечером, прокравшись обратно в кресло, «инвалид» садиться обратно, под свою плащ-палатку, и возвращается на коляске в домик, где, за плотными тёмными шторами, продолжает свою приватную жизнь.

Глава 3

Меры безопасности при обращении…

Июль 1995 года. Город. Садовое общество.

Дачный домик.

Я перелез через забор, где в металлический столб были вкручены три толстых болта, а густые вишневые деревья скрадывали любые силуэты, и осторожно опустил ногу на землю на своей стороне участка. Я теперь все делаю медленно и осторожно, потому что боюсь любого сотрясения. И да, я сейчас не боец, и в рукопашную не сойдусь даже с пятиклассником, так как доктора сказали, что мою шею сзади так густо истыкали колющими предметами, что это просто чудо, что нейронные, или нейтронные связи, не помню, как точно, вообще восстановились.

Стоило мне опуститься на землю, как в щёку ткнулся чей-то влажный нос, а затылок лизнули горячим шершавым языком.

— Да, да, я вас тоже люблю, но пойдемте скорее домой, а то ночи этой осталось всего ничего… — я осторожно оттолкнул ластящихся псов и медленно, не делая резких движений, пошел в сторону дома. Путь мой выверен и проходит исключительно в тени, но не стоит рисковать, вдруг, именно сейчас, какая-то пенсионерка, мучаясь бессонницей, внимательно смотрит в сторону моего огорода.

Сегодня я в очередной раз попытался дозвониться до Огородниковой Матрены Васильевны и, к моему удивлению, трубку подняла.

— Придурок, кто бы ты ни был! Ты знаешь, какой сейчас час⁈

— И я рад тебя слышать, Матрена Васильевна, успел соскучиться…

— Ты кто вообще? Ты кому, вернее…

— Громов тебя беспокоит. Надеюсь, что теперь богатый буду, раз ты меня не узнала.

— Паша! Пашечка… — пенсионерка на том конце телефонного провода начала всхлипывать: — ты где сейчас? Ты куда пропал? Ты даже не представляешь, что здесь творится.