Кроличья нора (СИ) - Ромов Дмитрий - Страница 4

Она повернулась ко мне, посмотрела пытливо и снова отвернулась.

— Вообще-то, если тебе что-то дорого, ты пылинки с этого предмета сдуваешь, сломать боишься, разве нет? — пожал я плечами.

— С предмета⁈ — воскликнула она и снова посмотрела на меня, а я на неё.

Глянул и заметил озорные искорки в глазах.

— С какого ещё предмета⁈ — нахмурилась она. — С неодушевлённого? Или с предмета интереса? Или с предмета страсти? С чего ты там пылинки сдуваешь? Я пылеустойчивая и антиаллергенная, если что.

Она помотала головой, волосы шевельнулись, и я почувствовал тонкий аромат духов, уловил запах розы и ещё чего-то волнующего. Аромат появился и исчез, а мышь внутри свернулась в клубок…

— Ладно, хорошо, — прищурился я, — согласен, ты уже не дитя…

— Наконец-то! Не прошло и года!

— Но я-то повзрослее, — хмыкнул я.

— Ой, на пару лет. Подумаешь! Нормальная разница, кстати.

— Да не всегда дело в годах, — пожал я плечами. Есть ещё такая скучная и душная штуковина, которая даже называется занудно.

— Ты про… ответственность что ли? Тебе самому не душно, кстати? То, что я хочу… Блин… не думала, что придётся такие вещи объяснять… То, что я хочу быть с тобой… это мой… осознанный выбор, мой собственный, безо всякого принуждения с твоей стороны. Но и я тебя не хочу принуждать. Такое чувство, будто я тебя на аркане тяну.

Настя повалилась на спину и молча скрестила руки на груди. Взгляд её упёрся в потолок. Я повернулся, глянул на неё и тоже повалился и повернулся на бок, подставил руку под голову.

— У меня есть дело, — сказал я. — И его нужно завершить.

— Оно важнее всего на свете? — прошептала она.

Я не ответил, лежал и смотрел на неё. В конце концов, я ведь находился здесь больше трёх месяцев и совсем не похоже было, что в какой-то момент вернусь обратно. Куда? В мёрзлую яму в лесу? К кому? Для чего? Я уже и не хотел. Я помотал головой.

— А что важнее всего? — тихонько спросила Настя.

— Я не знаю, — так же тихо ответил я.

— Может быть, та вещь, с которой ты готов сдувать пылинки? У неё ведь тоже такая вещь имеется. И желание сдувать. И способности…

— Ты же не про вентилятор сейчас говоришь? — спросил я.

— Нет, — ответила она и повернулась ко мне спиной. — Не про вентилятор, и не про пылесос. Я про то, что трудно делать важное дело, не имея поддержки. Кто тебя поддерживает? А я могу… И пистолет спрятать. И ещё что-нибудь…

— Я не знаю, чем оно закончится, и где я окажусь после этого, — произнёс я. — Да и когда, или если, закончится, жизнь рядом со мной та ещё радость.

Я протянул руку и положил ей на талию. Она вздрогнула и замерла.

— Такое чувство иногда, будто ты пришелец, заброшенный из далёкой галактики, — проговорила Настя после паузы. — Пришелец со сломанным звездолётом. Знаешь, что дороги назад нет, но и здесь не можешь найти покоя… Будто боишься притвориться человеком, потому что типа, а вдруг звездолёт починится и надо будет улетать…

Я окаменел. В висках застучали маленькие и мелодичные молоточки космического ксилофона…

— И что бы ты сказала такому пришельцу? — после долгого молчания спросил я.

— Прими уже свой земной путь, сказала бы я ему. Будь человеком.

— Баранкин, будь человеком… — кивнул я и снял руку с её талии.

— Что? — удивлённо спросила она и резко повернулась.

— Одевайся, — ответил я, поднимаясь с кровати. — Вставай и одевайся.

— Зачем⁈

— Мы идём гулять. Я хочу посмотреть на этот ваш земной Шерегеш. Поднимайся-поднимайся, я не шучу. Глянь какой снегопад. Идём, Настя. Скорее!

Мы ворвались в снежное кружение, в медлительное шоу сияющей белой ваты, в безмятежный хаос. Не было ни сломанной ракеты, ни земного пути, ни забот. В лучах фонарей плыли белые перья, как будто кто-то вспорол подушку. Стояла тишина, снег глотал посторонние и ненужные звуки.

Крупные хлопья медленно и сонно опускались на наши шапки, плечи и ресницы, укутывая нежнейшим белым пухом, заворачивая в коконы, придавливая воспоминания, опыт да и вообще всё прошлое. Делали его невозможным, не существующим и несущественным.

Они устилали наш путь, превращая его в чистый и белый лист, пустой, нетронутый, неисписанный. Пиши, что хочешь, делай, что хочешь, будь, кем хочешь. Сзади — непроглядная мгла, а впереди — бесконечный свет… Всё было новым…

— Ты похож на снежного человека, — засмеялась Настя.

— А ты… — прищурился я и повернул её к себе так, чтобы свет от фонаря падал на её лицо.

Я не договорил. Она раскраснелась, разрумянилась, взгляд её затуманился от этой красоты, от чистого воздуха и чистой, совершенной картины мира. За брови и за ресницы цеплялись снежинки, тут же таяли и превращались в маленькие переливающиеся капельки, похожие на бриллианты.

Я притянул её к себе и поцеловал. Не чмокнул, а поцеловал. Крепко, с силой и ёлки-палки, так, будто долго сдерживаемый вихрь, каким-то чудом вырвался из меня и теперь горе тому, кто оказался бы на его пути.

Когда я оторвался от неё, чувствуя во рту солёную пряную свежесть, глаза её были огромными, испуганными и недоумёнными. Настя неловко всплеснула руками, ноги её подкосились, голова запрокинулась и она, как стояла, рухнула в сугроб, утонув в его пуховой нежности.

— Настя! — крикнул я и бросился к ней. — Что случилось⁈

Я наклонился, смахивая с неё снег, освобождая лоб, шапку, щёки.

— Настя!

Глаза её вдруг открылись, и она часто захлопала ресницами.

— Ты чего⁈ — встревоженно воскликнул я.

— Ещё! — прошептала она.

— Что-что?

— Ещё! — повторила она громче, засмеялась и, обхватив мою голову руками, притянула к себе. — Давай ещё так же, Красивенький…

Мы бродили по улочкам городка, встречали весёлых и радостных людей, смотрели на огни отелей, на кафешки, на освещённую трассу, на вечернее катание, на лучи прожекторов, на траки, ползущие по склону.

— Как красиво, Серёжка… Как здорово…

Мы пили чай, мы пили пиво, мы ели дурацкую и почему-то невероятно вкусную пиццу прямо на улице, прямо со снегом. И да, целовались, как сумасшедшие.

— Я замёрзла, — сказала наконец Настя виноватым голосом. — Может, пойдём домой?..

Мы вошли в свою избу, похожие на снеговиков.

— Бр-р-р…

— Побежали! Давай-давай!

— Да уже нормально…

Мы поднялись в номер. К ней.

— Сбрасывай с себя всё.

— А?

Даже сквозь нагулянный румянец было видно, что она покраснела.

— До последней нитки! — скомандовал я. — Я не смотрю.

Она сжала губы и, ничего не сказав, начала медленно расстёгивать куртку. Я повернулся, перехватил собачку замка и вжикнул, быстро его расстёгивая. Потрогал Настину руку, она была ледяной. Быстро зашёл в ванную и включил горячую воду в душе.

— Иди! — повторил я из ванной.

— Я сама, сама, — замотала она головой. — Сама! А ты… не замёрз?

— Замёрз-замёрз, давай, ныряй!

Она быстро разделась, заглянула в ванную и, стыдливо проскочила от двери к душу, юркнула за стеклянную стену. Стекло запотело, а свет был тусклым, поэтому я видел только смутный силуэт.

— А ты? — робко спросила Настя, выглянув из-за стеклянной перегородки.

И я… и я… Я молча сбросил одежду. Она тихонько наблюдала, как я раздевался, но, встретившись со мной взглядом, исчезла за стеклом.

Горячие струи обожгли кожу, заставив покрыться крупными мурашками.

— Горячо, да? — спросила Настя.

Она стояла спиной ко мне, обняв себя за плечи.

— Повернись туда… — попросила она и, когда я повернулся, прижалась спиной к моей спине.

В общем, минут двадцать мы грелись, пока не стало жарко. Кожа покраснела, начала гореть, и я выключил воду. Протянул ей белый махровый халат и взял такой же себе.

— Тепло ли тебе, девица? — спросил я. — Тепло ли тебе, красная?

— Красная! — возмущённо воскликнула она и, взяв большое полотенце, начала вытирать волосы. — Жарко, дедушка!