Час гнева (СИ) - Ромов Дмитрий - Страница 2

— Да, это лучшая политика! — подтвердил он, а сам, между тем, показал знаками, как набирает мой телефонный номер, но звонит не на официальный мобильник, а на тайный, о котором мало кто знал.

— Ну хорошо, спасибо, что заглянули, — кивнул я, показывая, что понял его пантомиму.

— Ладно, Александр Николаевич, мне надо собираться. Садык меня ожидает.

— Да, хорошо. Я понял. Будем на связи.

Чердынцев подмигнул, улыбнулся и вышел из квартиры, оставив меня в глубоких сомнениях.

Вскоре я тоже вышел из дому, но поехал не на дачу к Садыкову, а к нотариусу Яшину, продолжая в голове прокручивать ситуацию. Судя по наличию записывающего устройства, эту инсценировку велел произвести Садык. То есть при встрече он, скорее всего, будет на меня наезжать, оставив в своём плане Чердынцеву роль человека, который втёрся ко мне в доверие. Хороший и плохой коп, классика.

— Фонд? — удивился Яшин, когда я изложил ему смысл своей просьбы. — Ты действительно хочешь учредить благотворительный фонд?

— Действительно, — подтвердил я. — А что, имеются какие-то сложности?

— Формально всё выглядит просто, Сергей. Нужно решение об учреждении, устав, учредители, цели — благие, разумеется, без двусмысленностей. Потом — регистрация в Минюсте, постановка на учёт, банковский счёт, отчётность. Всего шесть-семь шагов. Но это в теории, а вот на практике происходит то, о чём в уставах не пишут.

— То есть? — нахмурился я. — О чём не пишут в уставах?

— Фонд — это не просто красивая вывеска. Это постоянный диалог с государством, где оно отвечает редко, но метко. Любая неточность в формулировке целей, и тебе вежливо объяснят, что ты занимаешься не тем. Любое движение денег, и ты обязан доказать, что это именно благотворительность, а не твоя блажь. Фонд — это постоянные отчёты. А ещё проверки. Плановые, внеплановые, «просто мимо проходили». И каждый раз ты будешь заново объяснять, почему твоя помощь — это помощь, а не способ что-то обойти и украсть. Понимаешь?

— Кажется, будто вы не желаете, чтобы я организовывал эту штуку.

— Просто хочу, чтобы ты не смотрел на мир через розовые очки. Фонд — это ответственность без срока давности. Его нельзя просто закрыть, как ИП, если надоело или стало неудобно. Он либо живёт по правилам, либо умирает долго и мучительно, с ликвидационными комиссиями и теми же самыми людьми, которые раньше улыбались. Пойми, я не отговариваю, просто уточняю. Ты уверен, что тебе нужен именно фонд — а не свобода действовать без этого великолепного бюрократического оркестра?

— Пока не пришёл к вам, был уверен. Хотя, и сейчас всё ещё уверен, — усмехнулся я.

— Есть ещё моментик. Тебе семнадцать лет. Формально ты пока не дееспособен в полном объёме, а для фонда это принципиально.

— Учредителем будет другой человек, — пояснил я.

— Мы можем сразу заложить в устав возможность менять состав учредителей. Исполняется тебе восемнадцать, тогда войдёшь в состав учредителей тихо и законно. Главное — не пытаться быть учредителем сейчас. Ни через родителей, ни через доверенности и прочее.

— Не вопрос, — пожал я плечами. — Сделаем, как скажете.

— Ну, тогда… Тогда я подготовлю список документов, которые нужно предоставить и можно будет приступать.

Мы подробно обсудили все общие вопросы и я засобирался на встречу к Садыку.

— Кстати, Борис Родионович, я закинул удочки по вашей просьбе.

— Ты о чём?

— О земельном участке, — улыбнулся я. — Пока обещать не могу, но шанс неплохой…

— Разговор у нас будет коротким, — заявил Садык, когда мы прошли к нему в дом. — Я знаю, что ты был в Дубае и был там с Чердынцевым. Так?

— Ну, если знаете, зачем спрашиваете? — простодушно ответил я и всплеснул руками.

— Отвечай, не юродствуй.

— Слушайте, Владимир Кажимович, я не знаю, где щегловские бумаги. Говорю вам прямо. Я ездил в Дубай по своим личным делам, никаким образом не связанным с вашими интересами.

— Да что ты! — сарказмом воскликнул он. — Серьёзно? А почему конспиративно ездил? Для чего следы запутывал? Думал, мы не заметим?

— Потому что так дешевле. Хороша конспирация, если вы сразу узнали, да?

— Ладно, Краснов, сейчас мы твой маршрут обсуждать не станем. Я говорю прямо, и, если ты не окончательный тупица, должен понять — мне до фонаря, а точнее вообще похеру все твои легенды, все твои россказни. И даже как обстоят дела на самом деле, мне тоже похеру. Знаешь ты где документы, не знаешь ты где документы, сам ты их хранишь или их хранит кто-то другой. Всё равно.

— Ну, звучит обнадёживающе, — хмыкнул я. — Обещает мне свободу.

— Напрасные мечты, мой мальчик, — сурово выдал он. — Я хочу, чтобы ты их нашёл.

— Кого их?

— Я хочу, чтобы ты нашёл документы Никитоса.

— Серьёзно? Вы себя слышите? Я кто такой, чтобы мог найти то, что даже ваша могучая, мощная спецслужба найти не в состоянии?

— Ты в доверии у Ширяя, и ты не просто так крутишься с ним и летаешь на его частных самолётах.

— То есть вы признаёте, что Лещиков — это Ширяй? — прищурился я.

— Ты что, меня не слышишь? Мне вообще однохерственно, кто он — Лещиков, Ширяй или дядя Стёпа. У меня есть задача, и я обязан её выполнить любой ценой, живой или мёртвый. Ясно тебе? Это касается не моих интересов, и тем более не твоих, вшивых, мелких и вонючих хотелок. Это касается интересов государства, нашей Родины. Знакомо тебе такое слово?

— Ещё как, — кивнул я.

— Ты тусуешься с Шалаевой. Ты знаком с Усами, с Никитосом, с Раждайкиным, с Ширяем, с Давидом, с внучкой Ширяя. Я не вижу больше ни одного человека, который знаком с таким количеством фигурантов, связанных так или иначе с этими документами. Ты, сука, здоровый лось, тебе семнадцать лет, на тебя государство потратило херову тучу бабла, учило тебя бесплатно, лечило тебя бесплатно и даже откачивало тебя бесплатно, когда ты не сумел лишить себя никчёмной и никому не нужной жизни. Такая моя позиция. И если государство в тебя вложилось, поверило, будь добр, выполни свой долг. Долг сына своего Отечества. Ты понимаешь, о чём я говорю?

Я молча смотрел на него, анализируя новый образ и новую роль, исполняемую весьма талантливо. А он, не сбавляя накала и темпа, продолжал высекать фразу за фразой.

— Найдёшь мне документы, и когда ты это сделаешь, выполнишь мой приказ, свой долг и завершишь эту операцию, я тебе смогу гарантировать поступление в лучшие вузы страны и успешную во всех смыслах карьеру.

— А если нет? — кивнул я.

— А если не найдёшь — я тебе, сука, жизнь испорчу. Я тебе гарантирую судимость, сломанную судьбу, и мать твою уволим, и Назарову прижмём. Отправим на социальное дно всех твоих проституток. Ясно тебе? Ты у меня, как на ладони, и я тебя насквозь вижу, и вижу в тебе гнильцу, и если ты сам своими руками эту гнильцу не вытравишь, тебе хана, мальчик! Ты понял?

Но надо же, как его раскочегарило! Молодец, Садык! Красный агитатор, твою мать!

— Крутая у вас контора! — покачал я головой. — Раз все надежды возложены на несовершеннолетнего второгодника.

— Да? — Садык наживку не проглотил, лишь усмехнулся и холодно блеснул глазами. — Не зли меня, щенок, если не хочешь испытать на себе реальную силу конторы. И вот ещё что. Чердынцева я с операции снимаю. И если узнаю, что ты с ним поддерживаешь контакты, то я тебе хребет переломаю. Не физически, а морально. А это ещё хуже, чем физически.

В галерее всё было клёво. Я заехал за Алисой, и вместе мы приехали сюда. Вечеринку по поводу Настиной днюхи устроила её экспериментальная лаборатория. Это было их традицией. Своих они чествовали красиво, ярко и громко.

Мы прошли вглубь здания и подошли к залу, где собственно и проходила вечеринка. Оттуда неслась музыка и летели брызги хорошего настроения и настоящего праздника. Перед дверью стоял крепкий мужик-охранник, а рядом с ним — тощий, но талантливый мальчик.