Реинкарнация архимага 5 (СИ) - Богдашов Сергей Александрович - Страница 26

Я открыл ящик. В нём лежали несколько предметов, тщательно подобранных:

1. Простой глиняный горшок с проросшей пшеницей.

2. Кусок полированного стекла, в котором, как в примитивном калейдоскопе, преломлялся свет.

3. Небольшая, но сложная механическая игрушка — птица, которая заводилась ключом и могла шевелить крыльями.

4. Свиток с нарисованными на нём простыми символами: солнце, дождь, колос, человек, стрела, щит.

5. И, наконец, один из тех самых Камней, полученных за муку, но в моей оправе, превращающей его в Щит.

Я выложил всё это на чистую ткань прямо на земле, на самой границе Зоны, и отступил на шаг.

— Вот. Это — рост, — ткнул пальцем в горшок. — Это — свет и отражение, — указал на стекло. — Это — движение без жизни, — кивнул на игрушку. — А это — знаки. Попытка речи. И это — твои дары. Я использовал их. Создал оружие. Но хочу создавать не только оружие.

Я ждал, не двигаясь. Минуту. Две. Ветра не было, и лишь сумерки сгущались вокруг. Я уже начал думать, что это была наивная затея, как край ткани у границы… дрогнул. Не от ветра. Будто само пространство под ней прогнулось. И стеклянный калейдоскоп медленно, абсолютно самостоятельно, покатился вперёд и скрылся в мерцающей пелене, словно капля, упавшая в воду.

Сердце ёкнуло. Контакт. Пусть минимальный, односторонний, но контакт! Аномалия проявила избирательный интерес.

Через несколько секунд на том же месте, где исчезло стекло, материализовался предмет. Не Камень. Нечто иное. Небольшой, с кулак, кристалл абсолютно чёрного цвета, который, казалось, поглощал даже слабый вечерний свет. Рядом с ним упала на ткань щепотка… не пыли, а чего-то похожего на блёстки серебристого песка.

Я осторожно, не касаясь границы, подобрал оба предмета, тщательно завязав ткань в узелок. Кристалл был холодным и невероятно тяжёлым для своего размера. Песок легко уместился в кулаке.

— Спасибо, — выдохнул я. — Стекло… за свет. Понял. Попробую. А песок?

Я забрал остальные вещи, кроме Камня и горшка с ростками. Их оставил. Дар. Надеясь, что их тоже заберут и, возможно, что-то вернут.

Возвращаясь к своим, я сжимал в кармане чёрный кристалл. Это был не обмен по весу или ценности. Это был ответ. На реплику. А значит, диалог возможен. Медленный, сложный, состоящий из намёков и образов, но возможный.

И если Зона понимает метафоры — стекло как свет и отражение — то, возможно, поймёт и другие. Например, образ засухи и живительного дождя. Осталось лишь найти правильные «слова». И я был готов набраться терпения. Потому что следующей «фразой» в этом диалоге должен был стать не щит и не меч, а именно тот артефакт, что несёт жизнь. И тогда всё — аукционы, покушения, интриги — всё отойдёт на второй план перед настоящей, тихой революцией, которую мы начнём вместе с этим безмолвным сфинксом, застывшим в саратовских степях.

— Вижу, вы улыбаетесь, — заметил на обратном пути Гринёв, поравнявшись со мной на расширении дороги, — Неужели хороший выход случился? Мы-то ничего не почувствовали, и не услышали.

— Пока всё идёт, как надо, пусть и неспешно, — потянулся я в седле, — Ты мне лучше другое расскажи — есть ли девки — красавицы в местных селениях?

— А вам для какой надобности? — осторожно поинтересовался боец, который по рекомендации Самойлова недавно был переведён в десятники.

— Про вас беспокоюсь. Нет ли желания с кем-то свадебку сыграть? — легко перевёл я разговор на понятные темы, наверняка волнующие моих молодых бойцов.

— Эм-м… Грицко вроде пытался удочку закидывать, к дочке мельника, так её отец с этакой насмешкой поинтересовался — а что у него за душой? А ему и сказать нечего.

— А ко мне за ответом подойти не судьба было? — попенял я бойцу из своего десятка, который не раз со мной в одном ряду бился.

— Так не приучены мы просить, вашбродь, чай, не цыгане какие, — справедливо заметил парень, тем не менее, не скрывая интереса.

— Самойлов завтра вам объявит, кому и что в случае свадьбы перепадёт, — не стал я рушить субординацию, ибо она — штука нужная.

От хорошего дома, которых в купленных имениях в достатке, пары коров с десятком подсвинков в скотном дворе и птичника, на пару-тройку дюжин куриц, я не обеднею. Лошадки у парней служебные. Оклад есть, как и всё остальное, включая доплаты с трофеев — чем не жених? Ныне не каждый уездный чиновник столько зарабатывает, а тут ещё и хозяйство в подарок, и паёк с обмундированием!

И нет — это не деньги, выброшенные на ветер. Каждый из парней моего десятка вполне потянет на то, чтобы возглавить отряд обороны имения. Каждый своего. Но это — в перспективе, о которой они пока не знают.

Васильковский же десяток… Я там пока лишь троих не понял. Одного ничего не интересует, другой вроде по бабам заядлый ходок, каждый раз по новым, третий — любитель пожрать, выпить и поговорить. Порой, такое метёт, что когда ему поутру пересказывают, он лишь глаза пучит и открещивается.

Разговор с сотником Самойловым состоялся на следующий день, в его казённой избе на краю моего имения. Он сидел за столом, заваленным картами и рапортами, и встал, когда я вошёл.

— Садитесь, Илья Васильевич, — кивнул я, опускаясь на скамью напротив. — Дело к вам есть. О будущем.

— Слушаю вас, барон, — отчётливо выговорил он мою фамилию, погасив в неказистой плошке окурок самокрутки. Глаза его, привыкшие замечать всё, изучали моё лицо.

— Вчера с одним из парней говорил. Про женитьбу. Услышал, что мельник насмехается — мол, что у бойца за душой? — я откинулся на спинку. — А ведь и правда, что? Оклад, обмундирование, паёк. И трофеи, которые не всегда бывают. Для семейного человека — мало. Для корня, который должен в землю врасти — тем более.

Самойлов молча кивнул, давая понять, что следит за мыслью.

— Я хочу, чтобы люди ко мне не просто на службу шли. Чтобы они здесь оседали. Рожали детей. Хозяйство вели. Чтобы защищали эту землю не потому, что приказано, а потому что здесь их дом, их семья, их будущее. Чтобы через двадцать лет вокруг Купола стояли не наёмные заставы, а хутора верных людей, которые уже и представить себе не могут жизни в другом месте.

— Мысль здравая, — медленно произнёс сотник. — Но для этого им нужно больше, чем жалованье. Нужна земля. Или, на худой конец, прочное хозяйство. И уверенность, что завтра их не прогонят.

— Именно, — подтвердил я. — Вот что я предлагаю. Для семейных бойцов, отслуживших не менее трёх лет и показавших себя с лучшей стороны. Во-первых, дом. Не избу, а крепкий, пятистенный сруб, с надворными постройками. В любом из моих имений, на выбор. Готовый. Со скотным двором на две коровы, десяток свиней и птичник. С инвентарём. Это — дар. Не в аренду. В полную собственность.

Самойлов присвистнул почти неслышно, оценивая масштаб.

— Во-вторых, земельный надел. В вечное пользование. За копейки. Семь десятин на семью. Чтобы сеяли не только для меня, но и для себя. С правом передачи детям. При условии, конечно, что сыновья также пойдут ко мне на службу, когда подрастут.

— Это уже серьёзно, — заметил сотник, постукивая пальцами по столу. — Мужик за такую уступку вцепится зубами и когтями. Но семь десятин… это ведь не пахотной только? И сенокос, и под огород?

— Разумеется, угодья подбирать с умом. Чтобы и пашня была, и выгон, и лесок под боком для подспорья. В-третьих, — я сделал паузу, — Образование для детей. Школа у меня уже есть для детей работников. Но в Петровском. Буду расширять. Пусть сыновья грамоте учатся, счёту, основам ремесла. Кто способен — дальше пойдёт, в инженеры или управители. Дочерям — тоже. Чтобы выходили замуж не бесприданницами, а грамотными хозяйками.

Самойлов задумался, смотря в окно, где мартовское солнце золотило прошлогоднюю бурьянистую траву.

— Это, барон, проект на десятилетия. И денег вбухать придётся немерено. Дом, скот, землю из оборота изымать… Выгодно ли?

— Выгодно, — твёрдо сказал я. — Я покупаю не землю и не скот. Я покупаю верность. Преданность. Я создаю свой собственный уклад. Свою маленькую империю внутри Империи. Где люди будут сыты, защищены и будут знать — их благополучие зависит от моего. И наоборот. А что до денег… Урожайные артефакты, которые я задумал, должны будут окупить всё с лихвой. Если с одного надела можно будет снимать урожай втрое больше обычного, то потеря семи десятин — сущая безделица.