Собственность Таира (СИ) - Кучер Ая - Страница 67

Что там случилось?

Глава 47

— Без отца? — шмыгаю я носом. — Расскажешь?

— Нет, — отрезает он сразу.

— Ну, если ты пытаешься меня успокоить… То лучший способ — это привести свой пример. Иначе звучит лицемерно.

Я говорю тихо, стараясь не выдать себя. Не показать, насколько мне хочется услышать правду.

Прикоснуться к тому, что Таир никогда никому не открывает. Это глупая попытка — да. Почти манипуляция.

Тело мужчина напрягается. Он становится жёстче, как будто внутри всё сжалось в один узел.

Пальцы замирают в моих волосах.

— Моя мать — та ещё блядь, — вдруг резко бросает Таир. — Её главной целью всегда было найти кошелёк потолще.

— Ох… Но она всё равно…

— Скрути свою защиту в её сторону. Она прыгала по койкам и хуй забивала на детей. Мы с Варом всегда были предоставлены самим себе. С самого, мать его, детства.

Я замираю. Не шевелюсь. Даже дышу осторожно. Чтобы не спугнуть. Чтобы не захлопнулась эта щёлочка, через которую Таир вдруг открылся.

Сердце будто покалывает от сочувствия. Я не говорю ни слова. Только ловлю каждый его звук.

— Когда мне было шестнадцать, — продолжает Таир. — Она окончательно съебалась. Нашла себе нового ёбаря, которому чужие дети были нахуй не нужны.

Я втягиваю воздух, сжимаюсь. Больно слышать. Больно представлять.

— Мне шестнадцать. Вару — тринадцать, — цедит мужчина. — Ни родни, ни денег, ни крыши нормальной. Пришлось самому ебашить, чтобы как-то выжить. Чтобы хотя бы на "доширак" и воду хватило. Где только не работал. Батрачил на стройках, таскал мешки, собирал металл. Потом пошло по накатанной — грабежи, подхватывал за старшими, шестёркой у всяких паханов был. Ни одного не уважал, но терпел. Потому что жрать хотелось и мне, и брату.

Моя грудь сжимается. Под рёбрами всё как будто стягивает. Ком в горле. Я не могу проглотить. Не могу вдохнуть.

Таир лежит подо мной, и я вдруг вижу его не таким, каким привыкла: не огромным, не всесильным, не непробиваемым. А шестнадцатилетним.

Мальчишкой. Сжавшим зубы. Сжавшим кулаки. Прячущим брата за спиной. Грязным. Голодным. Одиноким. В этом чёртовом мире.

Мне хочется разрыдаться. От бессилия. От боли за него. От того, что нельзя откатить время и вытащить его из того ада.

Мои пальцы невольно крепче сжимают его рубашку. Я прижимаюсь к нему щекой. Горло горит.

Мне так жаль его, что не хватает воздуха. И даже дышать становится больно.

Подумать только… Я ведь считала его богатым снобом. Мужчиной с запахом денег, с жёсткими требованиями и глянцевыми привычками.

Уверенным, нахальным, из тех, кто без дорогой воды и утреннего кофе с пенкой просто умирает.

А оказывается… Он выжил там, где дети не должны даже существовать. Он прошёл через ад. Он выгрыз себе эту жизнь.

И теперь просто живёт в том, что сам построил. Имеет на это полное право.

Ни один ребёнок не должен проходить через подобное. Никто.

Я не могу представить, каково это — работать на стройке, пока другие в шестнадцать ходят в кино.

Или таскать мешки, когда на руках одногодок только мозоли от ручек.

Пахать, падать, вставать. Бить и получать в ответ.

— И мой отец, и отец Вара — съебались быстро, — чеканит Таир. — Никому не нужна шлюха в роли жены.

— Но ведь вы их дети…

— Отец Вара сгорел от водяры, вроде как. Не лучшая фигура отца, не находишь? Но тот хотя бы бухал чисто. Мой — любил дерьмо из людей выбивать.

Я замираю. Внутри сжалось всё. Желудок. Сердце. Горло. Грудная клетка.

Я чувствую, как в глазах снова жжёт. Но не плачу. Не хочу добавлять ему своей жалости. Он и так сказал больше, чем должен был.

Просто глажу его по груди. Словно пытаюсь стереть следы прошлого прикосновением настоящего.

— Несдержанный тупорылый ублюдок, — продолжает Таир. — Агрессивный и тупой. Нихуя не умел контролировать себя. Не удивительно, что его пырнули в итоге.

Я поджимаю губы. Не знаю, что сказать. Вообще не знаю, как реагировать. Теряюсь.

Теряюсь в его правде. В его голосе. В его боли, которую он прячет за этим холодом.

— Он… — выдыхаю, сглатывая. — Он бил тебя?

— Я не собираюсь здесь сопли разводить, — Таир хмыкает. — Хуйня. Было — и похуй. Но я тебе так скажу: лучше ебашить и кости себе ломать на подпольных боях и с голоду падать, чем с такими родителями расти. И тебе, кстати, лучше без Сивого было.

— Таир…

Я едва слышно шепчу его имя. Потому что снова не знаю, что сказать. Потому что внутри всё жжёт.

Но он уже идёт дальше. Его голос становится ниже. Хлёсткий. С каждым словом будто вышибает иллюзии:

— Думаешь, мать тебя заебала с правилами жизни? Ты бы с Сивым пожила. Вот там были бы правила. Смотреть, как он семьи другие вырезает. Вариться в его жёсткости. Он держал всех страхом. И ты бы не была исключением. Он бы тебя не спасал — он бы тебя использовал.

Я слушаю Таира — и внутри всё скручивает. От его слов. От правды. От той жестокости, которую он выворачивает, будто гнилую ткань.

Сивый. Мой отец. Мужчина, которого я хотела знать. Искала. Представляла втайне лучше, чем он был.

А он мог бы стать моим кошмаром. Он бы забрал не только меня — он бы отобрал меня у меня самой.

Все эмоции скапливаются в одну точку — тяжёлую, мерзкую, липкую. Тошнит.

Но среди этих слов я слышу правду не только про Сивого. Я слышу — и чувствую — что Таир говорит и о своём отце.

А я не знаю, что сказать. Как поддержать. Какие слова подобрать, когда ничего не залечит старое мясо? Когда шрамы уже стали частью кожи?

Растерянность парализует. Я хочу быть рядом. Хочу сделать хоть что-то. Но что?

И тогда делаю единственное, что приходит в голову. Медленно, без слов, приподнимаюсь. Протягиваю руку. Осторожно запускаю пальцы в его волосы.

Они короткие, густые, чуть колючие у корней, но сверху — мягкие, удивительно мягкие.

Я веду пальцами по ним. Как будто я могу этим прикосновением убрать весь тот ад, который он пережил.

— И чё ты делаешь? — огрызается Таир.

— Мне нравится, когда меня гладят по голове, если мне больно, — я пожимаю плечами. — Это успокаивает.

— Я другой обезбол предпочитаю, кис.

— Какой?

Таир не отвечает. Только ухмыляется — как-то по-хищному, по-мужски. И в ту же секунду его ладонь на затылке становится жёстче.

Давление усиливается — не грубо, но ощутимо. Я сразу понимаю, что он планирует сделать.

Таир тянет меня ближе. И я не сопротивляюсь.

Моя спина чуть выгибается, дыхание замирает. Я подаюсь сама, инстинктивно, будто тело знает быстрее разума, чего хочет.

С моим рваным вдохом наши губы встречаются в поцелуе.

Этот поцелуй не похож ни на один другой. Не яростный, не жадный, не поспешный.

Он — тихий. Медленный. Губы мужчины мягко, но неумолимо сминают мои. Это не натиск, это — поглощение.

Я чувствую прохладу его губ, постепенно сменяющуюся тёплом, которое рождается прямо в точке нашего соприкосновения и растекается по мне густым, тягучим мёдом.

Это лёгкое, едва уловимое движение, заставляющее все нервные окончания на моих губах вспыхнуть и петь.

Это нежное тепло, поднимающееся из глубины груди в ответ на его ласку.

Его губы тёплые. Твёрдые, но осторожные. Он не торопится. Не рвёт. Просто медленно сминает мои губы, втягивает в себя. Наслаждается.

Мои пальцы замирают в его волосах. Веки опущены. В груди всё сжимается и раскрывается одновременно.

Я чувствую, как он касается чуть сильнее, чуть глубже, но всё равно нежно.

Мир переворачивается с ног на голову одним плавным, но непререкаемым движением.

Таир не отрывается от моих губ ни на миллиметр, а его руки, сильные и уверенные, скользят по моим бокам, дёргая меня вверх.

Теперь я сижу сверху, оседлав его бёдра, чувствуя под собой твёрдый мышечный рельеф его тела сквозь тонкую ткань джинсов.