Королева скалистого берега 3. Дочь Одина (СИ) - Оболенская Любовь - Страница 7

Я даже их похожие мысли чувствовала.

Кто-то думал, что я решила достойно принять смерть, но большинство решило, будто я сошла с ума от страха неизбежности лютой смерти, которую уготовили для меня бывшие воины Большого Бельта...

Но это была лишь очень малая часть меня...

Не та, что сейчас вырвалась из леса, подобно когтистому и зубастому воплощению смерти...

Заслышав треск ветвей, наши враги обернулись — и тут же залп лучников Кемпа поразил шестерых. Все стрелы прилетели точно в шеи, что на мгновение появились над верхними кромками щитов.

А потом я начала бить!

По головам, которые вряд ли спасет железный шлем, когда по нему прилетит удар тяжеленной, когтистой лапой.

По кистям рук, сжимающим оружие, ибо тренированный викинг вполне может поразить мечом сердце медведя, если, конечно, сумеет сохранить хладнокровие при атаке лесного гиганта.

По щитам, которыми воины Большого Бельта рефлекторно пытались прикрыться от когтистой смерти — но вряд ли щит спасет от мощного удара, нанесенного огромным медведем изо всех сил. И даже если воин останется жив после такого, то на ногах уж точно не устоит — а там можно и наступить на него, ощущая, как когти рвут лицо человека, стаскивая кожу с черепа, словно сапог с ноги...

В бок что-то кольнуло...

Ну да, один из моих врагов ударил мечом — и попал...

Больно...

Но эта боль лишь добавила мне ярости! Заревев, я ринулась на викинга, и одним ударом лапы свернула ему голову с плеч так, что из разорванной шеи вверх ударила струя крови...

Второй укол, под переднюю лапу, оказался больнее — от него по всему моему телу прокатилась дрожь, словно меня ударило молнией. Но я всё-таки успела развернуться и ударить сверху вниз по плечу копейщика, ощутив, как под моей лапой ломаются его кости — и увидеть, как второй залп лучников Кемпа пролетает над головами моих хирдманнов, ринувшихся в атаку!

А потом я вновь взлетела над полем битвы, на мгновение увидев, как медленно оседает на окровавленный снег огромная туша медведя — и как мои хирдманны добивают тех, кого не убили лучники и косматый хозяин леса, телом которого я управляла до того, как он пал на поле битвы...

И тут у меня подкосились ноги...

Я бы непременно упала, если б меня не подхватила Далия, которая помогла мне опуститься на солому, толстым слоем прикрывавшую дно саней. До меня еще доносились боевые кличи моих хирдманнов и стоны умирающих, но с каждым мгновением они становились всё дальше и дальше, ибо я стремительно проваливалась в ласковую, обволакивающую тьму, дарящую столь желанный покой...

Глава 10

— Совсем глупый нойда однако. В медведя как зимой голый в болото пошел. Не утонет, так замерзнет.

— И что, ничего нельзя сделать?

— Ай, всё можно. Она не умер же, дышит. Бубен бить будем, правильных альвов звать будем. Помогут вашей глупый нойда выйти обратно в Мидгард...

Голоса — скрипучий женский и мужской — плавали где-то очень далеко...

И, честно говоря, раздражали.

В мягкой, ласковой тьме было так хорошо, словно меня окутывала огромная теплая шуба, из которой не хотелось вылезать в колючий мороз, называемый пронзительно-неприятным словом «жизнь» — словно железом по стеклу скребанули.

Словно повинуясь моему желанию, голоса стали отдаляться, становясь неразборчивыми, похожими на бормотание волн, ворочающих мелкие прибрежные камни...

И я уже почти что вновь провалилась в уютную, бездонную тьму, как вдруг сквозь рокот далеких волн услышала... плач ребенка.

Моего ребенка!

Которому нужна была мать, а не безвольное тело, что блаженно нежится в сладких оковах небытия...

И я рванулась навстречу этому пла̀чу, с трудом выдирая себя из тьмы, внезапно ставшей липкой и неприятной, словно смола, в которой бьется угодившая в нее пчела...

Но тут я почувствовала, как чьи-то сильные руки подхватили меня, вырвали из оков беспросветного мрака, и буквально выбросили наверх, к свету, больно резанувшему по полуоткрытым глазам, из которых немедленно полились слезы...

— Моя думал ваш нойда не справится, однако, — произнес женский голос над моей головой. — Вишь, плачет лежит. Значит, теперь выкарабкается. Много силы она отдал когда в медведя ходил, на жизнь совсем себе не оставил. Ду̀хи-альвы помогли, и ребенок её тоже. Не позвал бы сын, так и ушла б ваш нойда в Хельхейм.

— Спасибо тебе, матушка! Спасибо! — услышала я голоса своих хирдманнов, которых пока не могла разглядеть за пеленой слез.

— Э, слушай, одним спасибо оленя не накормишь. Мой ворожба дорого стоит.

— У нас... есть деньги... — прошептала я.

Хотела громко сказать, а едва сама себя услышала...

— Она что-то шепчет! — закричал Рауд — его рев я бы узнала из сотен других голосов.

— Ай, чего орешь как медведь при запоре? Конечно шепчет, говорю же, вернулась ваш нойда в Мидгард. Сейчас полежит немного однако, травяной отвар попьет, хороший олений скир покушает, не то, что ваши коровьи помои. День-два пройдет, ходить будет. А теперь идите отсюда все, весь лавву мне провоняли мужским духом.

— Где... мой сын... Фридлейв... и Тормод...

Говорить было трудно, словно я не языком двигала, а ворочала кузнечный молот. Но мысль о сыне не давала мне покоя. Его плач я больше не слышала, но ведь он звал меня! Я это точно помнила...

— Спит твой сын, однако, — произнес скрипучий женский голос. — И старик спит. Почти за кромку Хельхейма ушел, но пока живой. Ты тоже спи давай. Сил набирайся. Сейчас дым от сонный трава понюхать дам, легко уснешь. Не мертвым сном. Живым.

Моих ноздрей коснулся запах горелого сена, от которого захотелось отстраниться. Но сил на это у меня уже не было — последние из них ушли на несколько слов, которые я еле произнесла. И очень быстро я почувствовала, что вновь проваливаюсь куда-то... Но уже точно не в вечную тьму, из которой невозможно выбраться без посторонней помощи...

...А потом я просто открыла глаза с ощущением, что прекрасно выспалась — и это мне тут же подтвердила коренастая пожилая женщина с широким скуластым лицом, нетипичным для жителей Норвегии. Одета она была в некое подобие шубы, сшитой из оленьих шкур, а голову её прикрывала шапка, расшитая мелкими цветными камешками, напоминающими бисер.

— О, проснулась, — констатировала она, деловито разглядывая меня. — Долго ты спал, однако. Ночь, день, еще ночь. Жрать небось хочешь?

— Хочу, — улыбнулась я.

Манера речи женщины была грубоватой, но забавной. Видно было, что говорит она не на своем родном языке, но ломаный норвежский давался ей легко, как привычный, хоть и не очень удобный инструмент.

— Сейчас скир принесу, — кивнула женщина. — Хороший, не тот, что ваш вонючий из коровий молока.

Она ушла, а я принялась осматриваться, пытаясь понять, куда попала...

Я находилась внутри некоего подобия индейского вигвама, основание которого составляли длинные шесты, расставленные по кругу и сверху связанные кожаными ремнями так, чтоб оставалось отверстие для выхода дыма и проникновения солнечного света. На шесты был натянут чехол, сшитый из оленьих шкур, в котором для входа и выхода имелось небольшое отверстие, прикрываемое свободным концом того чехла. В центре жилища горел очаг, а земляной пол прикрывал слой ветвей, также накрытых оленьими шкурами.

Про такое жилище своего народа упоминал Тормод, называя его «ла̀вву». Получается, пока я была без сознания на пороге жизни и смерти, мои хирдманны нашли племя саамов, одна из женщин которого вытащила меня практически с того света...

Она вернулась, неся в руках большую глиняную миску, из которой торчала рукоять грубо вырезанной деревянной ложки.

— Кушай, однако, — сказала женщина, сунув мне миску в руки. — Хороший скир, густой, правильный, из олений молоко. Меня тётка Ларя зовут. А тебя, значит, Лагерта. Похожий имена у нас. И судьба, видать, похожая.

Пока я ела действительно вкусный скир, более густой чем норвежский, и приятно пахнущий травами, тётка Ларя пристально разглядывала мое лицо, словно пыталась рассмотреть, что делается у меня в голове.