По прозвищу Святой. Книга третья (СИ) - Евтушенко Алексей Анатольевич - Страница 18

— Можно. Но вот о своей работе распространяться не след. Чекист и чекист, служу на Лубянке, она же бывшая Никольская, а нынче площадь Дзержинского. Бывал в Москве раньше?

— Не приходилось, — пришлось соврать Максиму.

— Ничего, освоишься. Запомни главное: от твоего общежития до станции метро Бауманская пятнадцать минут быстрого хода. Двадцать, если не торопиться. Можно на трамвае три остановки проехать. От Бауманской едешь до площади Революции. Это семь минут. Десять, если с запасом. Оттуда до площади Дзержинского минут пять-семь пешком. Итого: полчаса. Для Москвы это не время.

— Полчаса — сорок минут, — въедливо заметил Максим.

— Это для разгильдяев сорок минут, — отрезал Михеев. — А для дисциплинированных людей — полчаса. Ладно, тридцать пять минут максимум. Деньги есть у тебя?

— Есть, — похлопал по карману Максим.

— А, чёрт, отставить, деньги тебе сейчас не помогут, Москва на осадном положении, продовольствие только по карточкам продают, а карточки раньше завтрашнего дня ты не получишь.

— А рынки? — спросил Максим, вспомнив Ростов.

— Негоже чекисту с рынка харчеваться, спекулянтам кровное отдавать, — жёстко сказал Михеев.

— Ну, иногда, думаю, можно, — миролюбиво заметил Максим. — В исключительном, так сказать, случае.

— Иногда можно и в окно вместо дверей попасть. В любом случае закрыто уже всё, на рынок с утра надо. Что же делать…

— Да не переживайте, товарищ комиссар, — сказал Максим. — Перекантуюсь как-нибудь, не впервой.

— Разрешите сказать, товарищ комиссар? — подал голос шофёр.

— Говори.

— В нашей столовой на Лубянке можно поужинать. Она до восьми вечера, а сейчас только девятнадцать часов. Поужинаем, а потом я всех отвезу, куда надо.

— Спасибо, — сказал Михеев. — Как это я сразу не догадался… Что значит фронт, отвык. Правильное решение.

В той, другой своей жизни, отстоящей на полтора века вперёд, Максим жил в Москве. Жил, когда учился в Бауманке, и потом часто бывал по разным делам. Теперь он смотрел в окно машины, стараясь разглядеть знакомые улицы и дома. Получалось примерно как в Ростове. Что-то узнавал, что-то — нет.

Основное здание ОГПУи НКВД, а позже КГБ СССР и ФСБ России он не узнал. Выглядело оно совершенно иначе, чем в его время. Всезнающий КИР сообщил, что здание было построено в конце девятнадцатого века по заказу страхового общества «Россия» как доходный дом, и серьёзной реконструкции пока не подвергалось.

— Уже относительно скоро это случится, — добавил КИР. — Щусев возьмётся за него через три года и сделает так, как мы все привыкли.

— Щусев — это который мавзолей Ленина?

— И не только. Он много чего интересного построил, включая ещё царскую Россию.

Ужин изысканностью не отличался. Перловая каша с вкраплениями тушёнки, по два ломтя чёрного хлеба на брата, квашеная капуста в качестве салата и жидкий чай без сахара на десерт. Проголодавшиеся Михеев, Максим и шофёр смели всё за десять минут. Сидели все трое за одним столом, и Максиму понравилось, что Михеев не чинился. Хотя наверняка товарищу комиссару государственной безопасности третьего ранга полагался немного другой ужин. А может быть, и нет, кто его знает. Время военное, тяжелое, — страна, вон, по карточкам живёт, и Москва не исключение.

Интересно, где его семья, подумал Максим, глядя, как быстро, но аккуратно ест Михеев, склонившись над тарелкой.

— Жена с сыном в Свердловске, в эвакуации, — сообщил Михеев, поднимая глаза на Максима. — Поэтому не дома ужинаю.

— Лихо, товарищ комиссар, — засмеялся Максим. — Только подумал о том, где ваша семья.

— Не всё ж тебе одному шаманить, — весело ответил Михеев и подмигнул.

От Лубянки до 1-го Краснокурсантского проезда, где располагалось общежитие, доехали за пятнадцать минут.

— Ну, бывай, — пожал Максиму руку Михеев, прощаясь. — Отсыпайся, а завтра ровно в девять ноль-ноль жду тебя на Лубянке. Двадцать четвёртый кабинет. Пропуск на тебя будет выписан.

Максим вышел из машины, забрал чемодан и гитару и пошёл к парадному входу высокого пятиэтажного дома, занимавшего угол 1-го Краснокурсантского проезда и Красноказарменной улицы.

Глава девятая

Парадный вход оказался закрыт.

Однако, думал Максим, обходя дом с левой стороны, чтобы попасть через арку во двор. Какие интересные узоры плетёт судьба. В моё время, помнится, парадный вход тоже был закрыт.

Он прекрасно знал и эту академию имени Сталина, и этот район, и даже этот дом. Причём очень неплохо знал.

Его любимая альма-матер Бауманка располагалась (и располагается в этом времени) напротив Лефортовского парка, на правом берегу Яузы.

А сразу за парком — Екатерининский дворец и вот этот дом.

Во времена его юности в Екатерининском дворце уже около тридцати пяти лет находилась Общевойсковая академия Вооружённых Сил Советского Союза — многие сослуживцы Максима её оканчивали. До возрождения Советского Союза она называлась Общевойсковой академией Вооружённых Сил Российской Федерации, а при первом Советском Союзе была академией бронетанковых войск.

Лефортовский парк был любимым местом отдыха студентов Бауманки. Там пили пиво, гуляли с девушками и даже, бывало, зубрили экзаменационные билеты во время весенней сессии (во время зимней было холодновато).

В том же парке часто прогуливались молодые мамаши с детишками — жительницы района и жёны офицеров, слушателей академии. Иногда вместе с мужьями.

Так что Максим даже испытал нечто вроде ностальгии.

Ладно, подумал он, ностальгии успеем предаться, сначала неплохо бы устроиться.

Он вошёл в дом через чёрный вход, поднялся по ступенькам на первый этаж (в доме имелся высокий полуподвальный этаж), обогнув шахту лифта, забранную крупноячеистой металлической сеткой. Лестничную площадку и длинные коридоры, уходящие вправо и влево, освещали слабенькие сороковаттные лампочки, но Максиму вполне хватало. Он бы и без электрического света рассмотрел всё, что надо.

Комендант — пожилой лысый мужчина с военной выправкой, пышными, жёлтыми от никотина усами и командирским голосом, обнаружился здесь же, на первом этаже.

Он внимательно изучил документы Максима, кивнул каким-то своим мыслям и сказал:

— Ну что ж, добро пожаловать. Звать меня Захар Ильич, обращайтесь, если что нужно. Давайте провожу вас в вашу комнату, всё покажу, оставите вещи, а потом спустимся ко мне — возьмёте постельное бельё, одеяло, ну и прочее, что может пригодиться.

— Например, что? — поинтересовался Максим.

— Например, посуда, — усмехнулся в усы комендант. — А также чайник и керосиновая лампа. С электричеством перебои бывают, особенно во время налётов. Вы как к бомбёжкам относитесь?

— То есть? — удивился Максим. — Я фронтовик, вообще-то, бывал под бомбёжками. И даже сам, можно сказать, бомбил, — добавил он, подумав при этом, что штурмовка, конечно, не бомбёжка, но задачи те же — уничтожить наземные цели.

— А, ну да, вы же лётчик. Я к тому спросил, что многие, даже те, кто на фронте побывал, во время налётов прячутся в бомбоубежище. Оно у нас тут, в полуподвале, и всегда открыто. А кто-то не обращает внимания.

— И часто налёты?

— Довольно часто. В основном, ночью. Хотя и днём бывают, редко, но бывают. Нас, правда, бог миловал, не попали ни разу. Ни по академии, ни по дому. Я к тому, если в бомбоубежище прятаться надумаете, прячьтесь, никто не осудит.

— Спасибо, Захар Ильич, — улыбнулся Максим. — Разберусь.

Комнату Максиму выделили на третьем этаже.

Была в ней стандартная железная кровать с матрасом и подушкой, шкаф для одежды, пустая книжная полка, стол, три стула и одно окно с широким, словно стол, подоконником и плотными светомаскировочными шторами.

Освещала весь этот шик электрическая лампочка с абажуром желтоватого цвета, свисающая с потолка. На столе имелась ещё одна электрическая лампа — настольная.

Комендант выдал Максиму ключ от комнаты, показал в конце коридора общую кухню, умывальники, туалеты и три душевые комнаты, которыми он явно гордился.