По прозвищу Святой. Книга третья (СИ) - Евтушенко Алексей Анатольевич - Страница 41

— Есть учиться и подчиняться, — ответил Заруба.

Максим не стал говорить, что главная причина такого решения заключалась совсем в другом.

Заруба, Гнатюк и Каримов были одним экипажем. Да, теперь без танка, но тем не менее. Они вместе сражались и вместе выжили в лагерном плену. Они привыкли, что их командир — младший лейтенант Заруба. Это нужно было если не сломать, то нивелировать. Не может быть отряда внутри отряда. Он — командир. Они — подчинённые. Всё.

— КИР? — мысленно обратился Максим к Корабельному Искусственному Разуму, выйдя из землянки по нужде. Он сжился со своим интеллект-имплантом настолько, что тот стал чуть ли не вторым «я». Только знающим и помнящим в тысячу раз больше его самого. Раньше Максим не понимал нейролюдей — тех, вживлял себе такие импланты надолго. Считал их не вполне нормальными. Теперь стал понимать.

— Здесь я, — как обычно откликнулся КИР.

— Дай направление и расстояние отсюда до деревни Мандрино. У меня есть карта, но хочу знать точно.

— Пятнадцать километров строго на юго-запад, — ответил КИР.

— Два часа хода, — посчитал Максим. — Это если повезёт.

— Тебе видней, — ответил КИР.

— Эй, что-то мне не нравится твоё настроение.

— У меня не бывает, как ты говоришь, настроения, — ответил КИР. — Я даже не могу встать не с той ноги. Не потому что не сплю, а потому что у меня нет ног.

— А ты разве спишь?

— В вашем понимании — нет. Хотя перезагрузку, наверное, можно в какой-то мере сравнить со сном. Кстати, о перезагрузке. Думаю, что скоро её пора делать.

— Что это значит?

— Это значит, что на какое-то время между нами не будет связи.

— Какое время?

— Возможно, сутки. Возможно, несколько дней. Не могу сказать заранее.

— Ого! Что-то много. Не помню, чтобы раньше ты так долго перезагружался. Хотя, о чём я говорю, вообще не помню, чтобы ты перезагружался.

— Ты и не можешь помнить, потому что этого не было. Впервые предстоит. А долго, потому что раньше я был в корабле, а теперь в тебе. Извини, но твой организм не вырабатывает требуемое количество энергии.

— Тебе не хватает энергии?

— Хватает, но впритык. Что ты пристал? — Максиму показалось, что в голосе КИРа проскользнули нотки раздражения. — Всё равно сделать тут ничего нельзя. Разве что вернуть меня опять в корабль, но это невозможно.

— И когда нужно начинать перезагрузку?

— Ещё не сегодня. И не завтра. Но скоро. Я скажу, когда буду знать точно.

— Да уж, пожалуйста, — попросил Максим.

Перезагрузка, думал он, возвращаясь в землянку. Этого только не хватало. Как говорится, не было печали — черти накачали. С другой стороны, чего он хотел? Что КИР будет работать вечно и безупречно? Так не бывает. Нет ничего вечного под луной. Ни живых существ, ни устройств, придуманных и созданных людьми. А КИР — устройство. Да, он очень надёжен и способен работать практически в любых условиях. Доказательство — последние четыре месяца в теле человека. В экстремальных условиях. Но четыре месяца — это не вечно. И даже не пожизненно. Да что там говорить, это, скажем прямо, очень мало.

Максим попытался вспомнить гарантийный срок КИРа и не смог. Кажется, что-то в районе пяти лет. Или шести. Сколько ему сейчас? «Пионер Валя Котик» был построен и начал испытания чуть больше года назад. Уже тогда КИР на нём стоял.

«Значит, осталось меньше четырёх лет или, в лучшем случае, пяти? — подумал он и сам себе ответил. — Не паникуй. В любом случае, времени до хрена и больше. Вот только для чего? Этот вопрос у нас по-прежнему остаётся весьма туманным. Нет, приблизить победу — это несомненно и самое главное на сегодня. Но что дальше?».

Он всё-таки не удержался и спросил у самого КИРа о его гарантийном сроке.

— Пять лет, — ответил КИР. — Но это не точно.

— Как это? — не понял Максим. — Гарантия есть гарантия.

— Если я протяну не пять лет, а три, ты претензии кому предъявишь?

— Ты мне это брось. Протяну…Живи, давай.

— Живу, живу, — побурчал КИР. — Да ты не беспокойся особо, хотя мне, конечно, приятно. Уже говорил и готов повторить ещё раз. Протяну столько, сколько надо. Есть резервы и возможности. К тому же мне интересно, чем это всё закончится. А любопытство, как известно, лучший стимул для нас, разумных.

Пятнадцать километров на лыжах по лесу и девственному снегу они прошли за два часа. Уже понемногу начало смеркаться, но до полной темноты время ещё было.

От опушки леса Максим в бинокль оглядел деревеньку Мандрино, приткнувшуюся на левом берегу речки Лобня. Дальше, километрах в двух, за заснеженным полем, проходила железная дорога. Та самая, которую им предстояло взорвать. Но не здесь, правее, где лес подходил к «железке» почти вплотную.

Там они уже побывали, всё разведав и прикинув будущие действия. Место было, действительно, удобное. С одной стороны сплошной, засыпанный снегом лес, в котором они чувствовали себя, как дома. А сразу за рельсами — довольно широкая лесополоса (сотня метров, не меньше), а затем метров шестьсот открытого снежного пространства вплоть до Киевского шоссе, по которому шло довольно оживлённое движение немецких войск — людей и техники.

Но самое главное — бетонная водоотводная труба метра полтора в диаметре, пролегающая неподалёку под железнодорожным полотном.

Теперь Максим, Иван Николаев, Ян Кос и Савватий Озеров рассматривали деревушку Мандрино. На всякий случай. Она была ближайшей к тому месту, где они собирались пустить под откос эшелон. В двух с половиной километрах, если быть точным.

На первый взгляд, в деревеньке никто не жил.

Десятка полтора серых изб, большая часть из которых была разбита снарядами и бомбами, а меньшая вросла в землю и покосилась от старости.

Торчащие в разные стороны горелые брёвна.

Порушенные плетни и заборы.

Обломанные снарядами и бомбами фруктовые деревья в садах.

Полузасыпанный снегом окоп, тянущийся от правого берега реки Суходрев в сторону железной дороги. Наш окоп. Наши здесь оборонялись ещё совсем недавно.

Замёрзший пруд с южной стороны практически рядом с рекой.

Никого.

Только несколько ворон каркают, перелетая от одной мёртвой избы к другой в поисках хоть какой-то добычи…

Стоп, а это что?

Едва заметный прозрачный дымок. Вон там, сразу за покосившейся — вот-вот упадёт — избой с проломленной крышей.

То ли костёр, то ли…

Максим убрал бинокль.

Нет, так невидно.

Ну, почти. Если знать, куда смотреть, то разглядеть можно.

— Дым, — сказал Озеров. — Вон там, за косой избой.

— Точно, дым, — подтвердил Николаев. — Не вижу, но чую.

— Завидую глазу и нюху, — сказал Кос. — Я не вижу, и не чую.

— Есть дым, — подтвердил Максим. — Пошли, посмотрим, что там. Николаев слева, Озеров справа. Кос со мной. Идём быстро, но осторожно.

Они поднялись и пошли к деревне.

Глава двадцатая

Это была землянка.

Прочная, довольно большая, с двускатной крышей и окном в торце. Из глиняной трубы, торчащей над крышей, и шёл дымок.

Устроена она была во дворе крайнего двора, выходящего северной стороной на берег реки, которая здесь делала неожиданный поворот на запад, а потом, за деревней, снова текла почти на юг.

Здесь же, во дворе, громоздились обугленные, засыпанные снегом, брёвна избы, разбитой, то ли снарядами, то ли бомбой, сразу и не разберёшь.

От землянки вело несколько тропинок: к колодцу-журавлю, к обычному дощатому туалету и к поленнице, устроенной под навесом возле чудом уцелевшего сарая.

Максим оставил бойцов снаружи сторожить подходы, снял лыжи, спустился по ступенькам. Прислушался.

Тихо.

Опасности он не ощущал.

Но за дверью точно кто-то был.

Постучал деликатно.

Нет ответа.

Ещё раз, посильнее.

— Открой, Коська, — послышался за дверью надтреснутый женский старческий голос. — Наши это.

Послышался звук шагов, дверь отворилась.