Коснуться души (ЛП) - Рейн Опал - Страница 89

Я держал его.

Фавн схватил его за ногу одной рукой и летел сквозь лес, вцепившись когтями в его икру и соскальзывая, пока пытался вскарабкаться выше. Фавн знал, что задел его крыло, но Демон лягнул его прямо в чертов череп.

Удар вызвал пульсирующую агонию во всем лице, и он случайно разжал хватку, когда все его тело свело судорогой. Он почувствовал, как его череп треснул еще немного под этим ударом.

После того как Фавн врезался в несколько веток и был вынужден тормозить когтями по стволу дерева, чтобы замедлить падение, он сломал еще несколько веток ногами и пахом, прежде чем приземлился на лапы.

Полученные травмы были достаточно болезненными, чтобы Демон успел отлететь на значительное расстояние, пока Фавн пытался прийти в себя. Острые обломки веток вонзились в его ноги, и ему пришлось вырывать их, иначе он не мог бы двигаться. Он знал, что кровь обильно текла по его правому бедру, а также устойчивой струйкой стекала по черепу. Его пах протестовал против любого движения, словно был ушиблен, но адреналин и страх заставляли его двигаться дальше.

Он не стал тратить время на осмотр остального тела, чтобы оценить раны. Он просто принял их к сведению и последовал за убегающей угрозой.

После этого Демон держался над деревьями в ночное время, свободно летая, в то время как Фавна замедляли раны, и ему приходилось уворачиваться от препятствий. В тот момент запах Демона было трудно отследить.

Только днем, когда Демону пришлось снизиться, чтобы лететь в тени леса, избегая прямых солнечных лучей, Фавн сумел снова найти его. Он думал, что сможет догнать его во вторую ночь, но к тому времени понял, что уже слишком поздно.

Даже если бы он продолжил погоню, Демон, скорее всего, привел бы его к Покрову. Он, по сути, сдал бы себя Джабезу, а этого он делать отказывался.

Он не мог идти дальше.

Фавн остановился, чтобы прикрыть череп, простонав от разочарования и гнева. Я навлек на нее опасность.

Если бы он думал, что это поможет, он бы не вернулся к Маюми, лишь бы Джабез никогда ее не нашел. Но если Демон приведет его туда, Маюми будет в опасности в любом случае.

Он предпочел бы быть там, чтобы торговаться за ее жизнь или убить Короля Демонов — подойдет любой вариант, лишь бы она была в безопасности.

Холодная бездна внутри, которая рассеялась с тех пор, как он начал защищать Маюми, вернулась десятикратно, когда он понял, что его конец может быть намного ближе, чем казалось до всего этого.

Он не винил Маюми за то, что она приманивала Демонов и делала то, что делала всю свою жизнь. Он никогда не хотел останавливать или менять ее. Не поэтому он пришел к ней.

Все, чего он хотел, — быть рядом с ней, даже если это риск для его жизни — но никогда для ее.

Его нутро скрутило от беспокойства, сильнее, чем он когда-либо испытывал. Он не был так истерзан внутри даже тогда, когда его череп только треснул.

Тогда ему нужно было заботиться только о себе. Теперь… он боялся за своего красивого, чудесного, искушающего маленького человека.

Что я наделал? — думал он, отнимая руки от лица, чтобы посмотреть на свои когти. — Почему все не могло быть иначе?

Он хотел, чтобы счастье, которое он чувствовал с ней, не было запятнано ничем другим. Оно всегда было там, нависающая темная туча, и он просто жаждал, чтобы постоянная морось рассеялась и дала ему настоящий свет.

Разве Мавкам не позволено испытывать истинное счастье?

И все же Орфей и Магнар казались… счастливыми. Он завидовал им из-за этого. Часть его ненавидела их за это. Почему у них могло быть то, чего жаждал он? Почему именно он должен страдать?

Почему Джабез выбрал мишенью меня?

Он эмоционально мучил Орфея сотни лет, но Фавн был единственным, до кого он сумел добраться и по-настоящему изувечить.

Мне следовало просто жить одному. Мне следовало просто принять одиночество, а не пытаться жить среди Демонов.

Посмотрите, к чему это привело. Ничего, кроме боли, и теперь все, чего он когда-либо по-настоящему хотел, было на кончиках его когтей, прямо, блять, здесь, в пределах его досягаемости, и все же дальше, чем когда-либо.

Фавн продолжал пробираться к дому Маюми, нуждаясь в возвращении больше, чем когда-либо. Его зрение постоянно переключалось между белым и темно-синим всю дорогу, разум кружился в вихре безутешных и ужасных мыслей.

Они не рассеялись, даже когда он увидел ее дом и по запаху готовящейся еды, разносящемуся по воздуху, понял, что она не спит. Он уже давно мог учуять сладкий запах из ее камина.

Хотя местность сильно пахла кровью Демонов, как он и предполагал, но этот запах был несколько скрыт под мускусными, подавляющими благовониями. Насколько он мог видеть, там стояли две полые круглые курильницы, позволявшие аромату просачиваться сквозь крышки.

Эти два запаха мешали уловить ее сонный тыквенный аромат под ними. Он отчаянно хотел вдохнуть этот сладкий запах и знать, что она в безопасности.

Я хочу обнять ее.

Он хотел, чтобы его утешили тем особым способом, который умела Маюми — без слов или объяснений, просто успокаивая его в тишине, которая была ему нужна.

Он не хотел говорить, не хотел сейчас делиться своей болью, тоской и страхами. Ему было нужно ее тепло и руки вокруг него, сжимающие или зарывающиеся в его мех. Ему было нужно ее принятие и понимание, которое она показывала, а не выражала красивыми словами.

Кончики его пальцев коснулись болезненного барьера ее дома. Он подумал о том, чтобы крикнуть, чтобы она сняла чары, но решил этого не делать. Снаружи было холодно, и он уже давно начал чувствовать себя… укрытым в ее доме, который был слишком мал для него. Там было безопасно.

Он прошел сквозь барьер, содрогаясь от боли.

Фавн видел, как люди приветствуют друг друга: мужчина или женщина бегут в объятия другого. Это всегда трогало его сердце и заставляло его сжиматься от глубокой искренности.

Он жаждал, чтобы она одарила его таким приветствием. Словно она тосковала по нему, скучала и хотела потянуться к нему так же сильно, как и ее душа.

Он положил руку на дверную ручку.

Я просто надеюсь, что она не злится на меня за то, что я оставил ее здесь на последние несколько дней.

Оставшись лишь в черных бриджах, с полностью обнаженной грудью, Маюми сделала большой глоток «Сна Марианны», чтобы смочить язык и придать себе жидкой храбрости. Она ей понадобится.

Она сунула частично пропитанную слюной тряпку между зубов и задышала носом быстрыми, неглубокими рывками. Она изо всех сил старалась не закрывать глаза; уголки ее век собрались в морщинки так же глубоко, как и кожа на лбу, пока она проталкивала иглу сквозь свою плоть.

Ее губы подергивались от невольных гримас боли.

Ее левая рука тряслась, когда она сжимала кулак, но это было ничто по сравнению с мучительной дрожью правой, особенно когда она усилилась, пока она зашивала другую сторону раны. Она могла поклясться, что слышала треск острия иглы, прорывающего слои кожи после того, как она приподнимала плоть бугорком.

Ее зубы вгрызались в ткань во рту, чтобы сдержать крик на протяжении всего процесса. Она потянула прикрепленную нить, чтобы стянуть этот участок свежей, кровоточащей раны. Она завязала покрытую кровью нитку, прежде чем обрезать ее.

Она вынула тряпку изо рта и несколько секунд тяжело дышала.

Алкоголь разжижал кровь, которая продолжала сочиться из нее, но ни одна из крупных артерий или вен не была задета. На самом деле, след от трех когтей, идущий по диагонали вниз по предплечью, мог быть гораздо хуже.

Рана была глубже у локтевого сгиба, чем у запястья. Однако у запястья повреждений было больше, так как там меньше мышц для защиты.

Я до сих пор не чувствую безымянный палец и мизинец.

Не зная, было ли это шоком или же мышцы и сухожилия, управляющие ими, были полностью перерезаны, она посмотрела на них. Они не дрожали, как все остальное тело, и, казалось, навсегда застыли в полусогнутом положении.