Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман - Страница 11

Сергей слушал, листая документы. Показания арестованных — подробные, самообличительные. Слишком подробные, слишком гладкие. Так не признаются — так диктуют под запись.

— Эти показания, — перебил он Ежова. — Как получены?

Ежов осёкся.

— В ходе следствия, товарищ Сталин. Арестованные осознали тяжесть своих преступлений и…

— Я спросил — как получены. Конкретно.

Пауза. Ежов моргнул, облизнул губы.

— Применялись методы физического воздействия, товарищ Сталин. Как положено по инструкции.

— Покажи инструкцию.

— Что?

— Инструкцию, по которой положено. Я хочу видеть документ.

Ежов растерялся. Этого он явно не ожидал.

— Товарищ Сталин, это… это устоявшаяся практика. Все знают…

— Я хочу видеть документ, — повторил Сергей. — На бумаге, с подписью, с датой. Принеси.

— Слушаюсь.

Ежов попятился к двери. На лице — смесь растерянности и страха. Хозяин недоволен. Хозяин требует странного. Что это значит?

— И ещё, — добавил Сергей. — Эти показания — отложи. Пока не будет перепроверки.

— Перепроверки?

— Независимой. Другие следователи, другие методы. Хочу убедиться, что люди говорят правду, а не то, что от них хотят услышать.

Ежов стоял в дверях, бледный, непонимающий.

— Товарищ Сталин, я не понимаю… Всегда так работали. Вы сами говорили — враги не сдаются добровольно, их нужно…

— Я знаю, что говорил, — перебил Сергей. — Теперь говорю другое. Враги — да, не сдаются. Но мне нужны настоящие враги, а не те, кого выдумали следователи для плана. Понимаешь разницу?

Ежов кивнул — механически, неуверенно.

— Понимаю, товарищ Сталин.

— Вот и хорошо. Иди, работай. Жду инструкцию и результаты перепроверки.

Ежов вышел. Дверь закрылась.

Сергей откинулся в кресле, выдохнул. Руки чуть дрожали — разговор стоил нервов.

Он только что дал понять главе тайной полиции, что методы работы будут меняться. Это риск. Огромный риск. Ежов может обидеться, насторожиться, начать копать.

Но иначе нельзя. Если не тормозить машину сейчас — потом будет поздно.

Через час Поскрёбышев принёс чай и сводку утренних звонков.

— Товарищ Молотов спрашивал о встрече. Товарищ Каганович просил перезвонить. Товарищ Ежов…

— Что Ежов?

— Звонил после визита к вам. Спрашивал, всё ли в порядке.

— Что ты ответил?

— Что товарищ Сталин работает, как обычно.

Сергей кивнул. Поскрёбышев умел держать язык за зубами — это хорошо.

— Ежов ещё звонил кому-нибудь? После разговора со мной?

Поскрёбышев помедлил. Вопрос был с подтекстом, и он это понял.

— Я проверю, товарищ Сталин.

— Проверь.

Секретарь вышел. Сергей пил чай и думал о Ежове.

Маленький человек с большими амбициями. Фанатик, который верит в то, что делает. Или притворяется, что верит — с такими не поймёшь.

В его истории Ежов зальёт страну кровью, а потом сам пойдёт под расстрел. Палач, ставший жертвой. Классический сценарий.

Можно ли его изменить? Направить энергию Ежова в другое русло? Сделать из фанатика — инструмент?

Или он неуправляем по определению?

Сергей не знал. Но собирался выяснить.

К обеду пришли документы из Наркомата обороны — те самые списки военных кадров, которые он просил у Поскрёбышева.

Толстая папка, сотни страниц. Командиры корпусов, дивизий, бригад. Фамилии, звания, послужные списки. Характеристики — сухие, казённые, но информативные.

Сергей начал читать, делая пометки на отдельном листе.

Рокоссовский Константин Константинович. Комдив. Командует кавалерийской дивизией в Забайкалье. Характеристика положительная: «Грамотный командир, инициативен, пользуется авторитетом». Пометка карандашом — не его почерком, чьим-то другим: «Проверить связи».

Связи. Значит, уже присматриваются. Уже готовят почву.

Сергей обвёл фамилию кружком. Этого — спасать в первую очередь.

Мерецков Кирилл Афанасьевич. Комдив. Штаб Особой Краснознамённой Дальневосточной армии. Характеристика отличная: «Талантливый штабист, перспективен для высших должностей». Пометок нет.

Хорошо. Значит, пока не на прицеле. Но расслабляться нельзя — ситуация меняется быстро.

Горбатов Александр Васильевич. Комбриг. Кавалерия. «Требователен к себе и подчинённым, иногда резок». Пометка: «Конфликт с политотделом».

Конфликт с политотделом — это плохо. Это значит, что на него уже есть зуб, уже ищут повод.

Сергей листал дальше. Имена, имена, имена. Большинство — незнакомые, ничего не говорящие. Кто из них станет героем войны? Кто погибнет в лагерях? Кто сгинет в первых боях?

Он не знал. Не мог знать. Знал только несколько имён — тех, кто прославился, кого запомнила история.

А остальные? Сколько талантливых командиров, сколько потенциальных Рокоссовских и Жуковых пошло под нож просто потому, что попались под руку?

Этого он не узнает никогда. Но тех, кого знает — попытается спасти.

После обеда — снова Ежов. На этот раз по телефону.

— Товарищ Сталин, докладываю по вашему поручению.

— Слушаю.

— Инструкция о методах допроса… — пауза. — Такого документа нет, товарищ Сталин. Это устная практика, сложившаяся…

— Понятно. Значит, нужен документ. Подготовь проект — какие методы допустимы, какие нет. Принесёшь мне на согласование.

Долгое молчание в трубке.

— Товарищ Сталин, это… это ограничит возможности следствия. Враги народа не будут признаваться добровольно.

— Настоящие враги — не будут. А случайные люди, которых схватили для плана — будут признаваться в чём угодно, лишь бы прекратить боль. Ты хочешь сажать случайных людей?

— Нет, товарищ Сталин, конечно нет.

— Тогда готовь документ. Я хочу, чтобы НКВД ловило врагов, а не выполняло план по арестам. Это понятно?

— Так точно.

— Жду проект через три дня.

Он положил трубку. Рука, державшая аппарат, вспотела.

Это был вызов. Прямой, открытый вызов сложившейся системе. Ежов сейчас сидит в своём кабинете и думает — что происходит? Почему хозяин изменился? Что это значит?

Пусть думает. Пусть нервничает. Нервный Ежов — осторожный Ежов. А осторожный Ежов — это меньше невинных жертв.

Временно. До тех пор, пока он не найдёт способ убрать Ежова вообще.

Вечером приехал Серго Орджоникидзе — без звонка, как старый друг.

— Коба! — он вошёл в кабинет широким шагом, обнял Сергея по-кавказски, троекратно. — Что ты делаешь с Ежовым? Он мне звонил, жаловался.

— Жаловался? На что?

— Говорит, ты требуешь какие-то документы, ограничиваешь следствие. Он в панике.

Сергей усмехнулся. Значит, Ежов уже бежит к союзникам, ищет поддержку. Интересно.

— Садись, Серго. Чаю?

— Давай.

Они сели друг напротив друга. Сергей позвонил — через минуту появился чай, лимон, печенье.

— Я не ограничиваю следствие, — сказал Сергей, когда прислуга вышла. — Я требую, чтобы работали по закону. Доказательства, улики, свидетели. А не выбитые признания.

Серго смотрел на него — внимательно, оценивающе.

— Это новый подход, Коба. Раньше ты так не говорил.

— Раньше я не думал о войне.

— О войне?

— С Германией. Она будет, Серго. Не сегодня, не завтра — но будет. Гитлер не остановится.

Серго кивнул. Это он понимал — не дурак, видит, что происходит в Европе.

— И при чём тут Ежов?

— При том, что мне нужна армия. Нужны командиры, инженеры, конструкторы. А Ежов их сажает — без разбора, по доносам, по выдуманным показаниям. Кто будет воевать, если он пересажает всех толковых людей?

Серго молчал, крутя стакан в руках.

— Мои инженеры… — начал он.

— Знаю. Я разберусь.

— Пятеро арестованы за последний месяц. Лучшие специалисты, незаменимые. Производство встаёт.

— Дай мне список. Имена, должности, в чём обвиняют. Я посмотрю каждого лично.

Серго поднял глаза — в них было что-то новое. Надежда? Недоверие? И то, и другое?

— Ты серьёзно, Коба?

— Серьёзнее некуда. Мне нужны танки, самолёты, пушки. А не признания во вредительстве.