Демонические наслаждения (ЛП) - Смайт Марго - Страница 14

— Представляю, — заверяет он, ничуть не смутившись. — А ты представляешь, насколько сильнее я мог бы сделать тебе больно? Если хочешь, могу показать на другой стороне.

Он переносит вес своего тела, намеренно медленно, и его лицо сантиметр за сантиметром приближается к моей левой груди. Я пытаюсь сбросить его, но не могу даже пошевелиться под его тяжестью.

— Нет! — вскрикиваю я. — Не надо! Я сделаю всё, что ты хочешь!

В моей тревоге нет ничего наигранного, я всерьёз напугана той агонией, которой он может меня подвергнуть. Но то, что он не колеблется, заставляет меня кусать губы и сжимать бёдра. Я всегда хотела, чтобы он был готов довести меня до предела, и, кажется, он наконец готов.

И всё же я испытываю лёгкое облегчение, когда он отстраняется с низким горловым ворчанием. Мой покой длится лишь до тех пор, пока он не раздвигает мои ноги и не прижимает вибратор к клитору. В тот момент, когда он включает его, неистовое блаженство разрывает меня на части. Я выгибаю спину, мой рот ловит воздух, который не может достичь лёгких, потому что я удивлена, что мои рёбра не лопаются от того, как сдавило грудную клетку.

Моя пизда жадно пульсирует в своём непреклонном требовании быть заполненной, словно голодный рот, жующий пустоту.

Покалывающее забвение опускается на меня и начинает растворять саму материю, удерживающую мои клетки вместе. Моя зарождающаяся кульминация ослепляет и полностью подавляет меня.

Настолько подавляет, что я регистрирую щелчок кнопки лишь после того, как вибрация моего «кролика» прекращается, и мой проколотый кайф сдувается. Крича и шипя, я изрыгаю в адрес Сайласа самые грязные ругательства, какие только возможны.

Я не знаю, сколько раз он это повторяет. Я теряю счёт, окончательно распадаясь на части. Моё тело тает в поту и слезах, а непристойности растворяются во рту, превращаясь в мольбы.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, трахни меня уже…

Словно в смертных муках, я содрогаюсь под его прикосновениями.

— Пожалуйста, дай мне кончить…

Мой разум разлетается вдребезги, все осознанные мысли испаряются, пока я не превращаюсь в одно лишь животное, ведомое инстинктом.

— Пожалуйста…

Когда он, наконец, убирает вибратор насовсем, я выгибаю бёдра, трусь о пустоту, обезумев в своей яростной потребности потереть клитор обо что угодно — будь то член Сайласа или точильный камень — о что угодно, лишь бы получить разрядку.

— Вот видишь, теперь это мольба, — рычит Сайлас с порочным торжеством в голосе и откладывает вибратор в сторону.

На хуй его. В понедельник я сбегу от него, даже если это будет означать возвращение в провонявшую капустой лачугу моей матери в Брашове.

— Ты ведь усвоишь, что мне никогда больше нельзя говорить «нет», правда, порочная прелесть? — напевает он, и я разрываюсь между желанием обладать им и порывом отпрянуть.

Его пальцы прослеживают контур моей голени от самого колена до стопы. Их тёплое, шероховатое прикосновение скользит по моей коже, прежде чем они смыкаются вокруг лодыжки.

— Д-да.

Придвинувшись ближе ко мне, он закидывает эту ногу себе на плечо, а затем проделывает то же самое с другой. Сухожилия в моих бёдрах натягиваются, когда он наклоняется ближе. Я начала остывать, холод обжигает мою потную поясницу, теперь вздёрнутую в воздухе. Но стоит мне взглянуть на него, как я снова вспыхиваю. Непослушные пряди волос падают ему на глаза, а губы искривлены в порочной ухмылке. Мышцы на его руках и груди вздуваются, когда он подаётся вперёд, чтобы обхватить свой член — его испещренная венами плоть тверда как камень, а головка блестит от предэякулята.

Он ведёт им по моему входу, намеренно медленно. Это мягкое давление ощущается обжигающе горячим на фоне тёплого, скользкого месива моего возбуждения.

Я громко стону, моё истерзанное либидо одерживает верх над инстинктами самосохранения.

— Ну так что, ты до сих пор утверждаешь, что не хочешь, чтобы я трахнул тебя сегодня ночью? — спрашивает он голосом, в котором смешались бархат и сталь.

— Нет! Нет. Я хочу тебя.

— Но разве важно то, чего хочешь ты?

— Нет.

— Почему нет? — настаивает он, не переставая массировать мою интимную зону своим членом, поддразнивая и поддерживая неистовую силу моей нужды.

— Потому что ты имеешь право ебать меня, когда захочешь. Это решать не мне.

Странно: я говорю ему именно то, что он хочет услышать, но при этом действительно имею в виду каждое слово.

— Хорошо, — он похлопывает меня по бедру свободной рукой. — Моя жажда по тебе должна утоляться всегда. Это не обсуждается.

Я киваю так интенсивно, что защемляю что-то в затылке. Глядя на меня, резкие черты лица Сайласа смягчаются.

— Очень хорошо.

Он сдвигает свой член так, чтобы тот находился на одном уровне с моей пиздой, но не вводит его. Теперь он идеально готов к вторжению, и лишь на ширину пальца его кончик погружается в щель. Но как бы мне ни хотелось обратного, как бы проще ни было положить ладонь на лист пылающих углей, я остаюсь неподвижной, сопротивляясь желанию качнуть бёдрами.

— Очень, очень хорошо, — хвалит он, но что-то похожее на тень пробегает по его лицу. Нерешительность или колебание, слабая борьба, которая быстро проигрывается. — Если ты продолжишь в том же духе и всегда будешь такой благоразумной, ты обнаружишь, что существует совсем немного других вещей, которые не подлежат обсуждению. Если они вообще есть.

Я ничего на это не отвечаю. Когда он наконец вонзается в меня мощным толчком, достигая самого дна, мои глаза закатываются от одного только облегчения, и цунами ощущений почти мгновенно проносится по всему моему телу. Всхлипы сотрясают меня, из глаз текут слёзы совсем иного рода, чем раньше. Обильные, разбавленные — из тех, что очищают и не обжигают. Мой мгновенный глубокий оргазм становится освобождением во многих смыслах, а не только в одном.

Снова прижав пальцы к моему клитору, Сайлас помогает мне растянуть его как можно дольше, подбадривая мягко сказанным:

— Вот так.

И, переживая судороги во всём теле, я обнаруживаю, что моя решимость сбежать от него колеблется.

Что, если спасение — это совсем не то, чего я хочу?

— Ты садист, — говорю я Сайласу, когда он падает рядом со мной, но в голосе больше удовлетворения, чем обвинения. — Это была пытка, ты в курсе?

— В курсе, — сухо уверяет он, затем берёт крошечный ключик с прикроватной тумбочки, приподнимается на локте и отпирает наручники.

— Я не жалуюсь, — потираю запястья и устраиваюсь поудобнее на подушке. — Последние несколько дней ты другой, и это ещё мягко сказано, но в целом мне пиздец нравится. Хотя, думаю, нам стоит об этом тоже поговорить. В какой-то момент. Желательно в одежде и когда я смогу думать о чём-то ещё, кроме того, насколько хорошо ты заставил меня чувствовать себя под конец. Почти компенсировало все мучения до этого.

Сайлас не ложится обратно. Он остаётся на боку, нависает надо мной и смотрит вниз странно противоречивым взглядом.

— Ты молодец, порочная прелесть. Настолько, что, думаю, тебе это должно было понравиться, — голос у него низкий, будто он говорит скорее с самим собой, чем со мной.

Он удивляет меня, убирая влажную прядь волос с моего лба.

— Понравилось. Всё равно лучше, чем пытаться писа̀ть, — слегка смутившись, я пытаюсь разрядить обстановку.

— Тогда зачем ты это делаешь? Деньги тебе не нужны, даже если бы ты их и зарабатывала.

Я замираю, понимая, что он никогда раньше об этом не спрашивал. Ни разу. Даже когда три года назад я объявила, что собираюсь опубликовать первую книгу.

— Это просто то, что я могу делать вот отсюда. Ну то есть да, я могла бы быть удалённым инженером-программистом или, скажем, графическим дизайнером, наверное, но у меня нет головы для кодирования, а те несколько раз, когда я пробовала графический дизайн, мне хотелось выдрать себе волосы. Я училась на литературе. Писа̀ть я реально умею, понимаешь?