Демонические наслаждения (ЛП) - Смайт Марго - Страница 27

— Я должен был догадаться, что здесь мне не придётся иметь дело со скептиком, — его голос мягкий, но оглушительный.

— Я хотела поговорить, — начинаю я чуть запыхавшись, перекатывая ножку бокала между пальцами. — И поскольку можно быть уверенной, что Сайлас никогда не откажется от чашки чая, я подмешала в молоко мои обезболивающие из дома. Из Румынии, то есть. Ну, знаешь, те, которые ты… ну, Сайлас… говорил, такие сильные, что от них ему становилось совсем дурманно. Ты это знаешь? Ты знаешь его воспоминания?

Поднимая на него взгляд с любопытством, я замечаю, что он сидит не так, как сидел бы Сайлас. Различие тонкое, но оно есть: плечи расправлены на всю ширину, спина идеально прямая, вся поза — уверенная и царственная. Под стать Барону Костей.

Видя его таким, я понимаю, что сжалась в кресле, словно готовая в любой момент сорваться и сбежать, подсознательно ожидая, что он вот-вот на меня бросится. И хотя теперь я знаю, что у меня уже было с ним много разговоров, что я лежала с ним в постели и отдавалась ему телом и душой, мой разум всё равно отвергает саму мысль о безопасности рядом с тем, чьё имя навсегда связано с ужасом.

— Да. Я знаю его вдоль и поперёк. В его теле и разуме нет ни одного уголка, который был бы для меня тайной.

Его выражение мягкое, словно он понимает, что я его боюсь, и не хочет пугать меня ещё сильнее. Он совершенно неподвижен, неподвижнее, чем вообще может быть человек. Он почти не моргает, и его взгляд ни на секунду не отрывается от моего лица.

— Дорогуша Стаббс считает, что я должна прикидываться дурочкой перед тобой. Но какого хрена я должна её слушать? — тараторю я, сердце разгоняется, а ладони становятся липкими. — Мать говорила мне, что мои предки накачивали одержимых наркотиками, чтобы выманить демона — тебя, то есть — наружу. Травами и прочим. Я хотела попробовать.

Бокал вина наконец выскальзывает у меня между пальцами и катится по столу, оставляя за собой тонкую дорожку вина. Это наконец выводит меня из оцепенения. Я не смогу ни о чём с ним договориться, если буду до усрачки напугана. Он не причинил мне вреда в ноябре, когда захватил Уилсона, — не причинит и сейчас. Ему что-то от меня нужно. А значит, у меня есть власть.

Я делаю ровный, успокаивающий вдох и расслабляю мышцы. Потом кладу руки на колени, чтобы перестать дёргаться.

— Ты боишься меня, порочная прелесть? Зачем мне вредить той, кто даст мне ключ к абсолютной власти в этом мире? Я лишь рад, что мы наконец можем поговорить, — мурлычет он.

Пойманная его глубоким взглядом, я выпрямляю бокал, наливаю в него ещё вина и делаю глоток, пока демон пожирает глазами каждое моё едва заметное движение. Я смакую, прежде чем проглотить, перекатываю вино во рту и не спешу реагировать на его слова.

— Я тоже рада, — говорю наконец. — Вся эта история о том, что я должна выносить твоего сына… что я получу взамен?

Он фыркает, почти смеясь, прежде чем понимает, что я говорю серьёзно.

— С чего ты взяла, что должна что-то из этого получить? — резко спрашивает он, его брови почти сходятся в глубокой хмурой складке.

— Это большая просьба, — пожимаю я плечами, воодушевлённая тем, как он злится. Любая горячая реакция куда более многообещающа, чем спокойное безразличие.

— Это не просьба, — шипит он. — Как бы мне ни нравилась твоя сладкая, тугая пиздёнка, я не стал бы её ебать только ради твоего удовольствия. Через твоё послушание или через твою ярость я заведу от тебя сына.

Я чувствую, как уголки моих губ растягиваются в то, что, надеюсь, выглядит уверенной улыбкой.

— Даже если тебе плевать, чего хочу я, тебе не плевать, чего хочешь ты. А ты хочешь, чтобы я стонала твоё имя от наслаждения. Чтобы я царапала ногтями твою спину. Чтобы я была для тебя такой мокрой, что по бёдрам текло бы, как слёзы. Нет смысла отрицать это, Сангрэль. Ты меня не спрашиваешь, но ты хочешь, чтобы я согласилась. Так дай мне повод, вот и всё, что я говорю.

Он выпрямляется, его губы изгибаются в неохотном восхищении.

— Ладно, мне интересно. Чего ты хочешь? Только, пожалуйста, скажи, что это не обещание проявить милосердие к этому миру. Я буду так разочарован, порочная прелесть.

— Ха! Нет! — фыркаю я. — Только те, кто считает этот мир хорошим, хотят делать в нём добро. А мне, ну, мне похуй.

Он резко моргает от удивления, затем наклоняет голову, разглядывая меня с озадаченной хмурой складкой.

— Я узнала, насколько гнилым может быть этот мир, когда мне было всего восемь, — глотаю ещё вина и чувствую, как щёки заливает жаром.

— Когда твой отец ушёл.

— Да, — мрачно подтверждаю я сквозь стиснутые зубы. — Он встретил эту женщину, Бьянку, потому что она переписывалась за рулём и врезалась в его машину на своём новеньком «Мерседесе».

Я морщусь и закатываю глаза.

— Папа развёлся с мамой, чтобы жениться на Бьянке, и забрал с собой все деньги, выплачивая не больше назначенных судом алиментов. Мы с мамой еле сводили концы с концами. Не то чтобы мы не могли позволить себе крышу над головой, но мы больше не могли позволить себе никакого веселья. Жизнь стала такой серой и безрадостной. Ни один восьмилетний ребёнок не должен чувствовать себя таким подавленным, как чувствовала себя я.

Бросаю взгляд через стол, но вместо нетронутых лучших кусков баранины передо мной я вижу пресную картошку с творогом и жидкие щи из моих воспоминаний, вспоминая, как эти блюда на вкус были ничем, кроме несчастья.

— Я постоянно умоляла отца разрешить мне переехать к нему, в его сияющий современный дом с его сияющей современной женой. Он всегда говорил, что мы не можем так поступить с мамой. Но я знала настоящую причину: я больше не вписывалась в его жизнь. Не я, с моими привычками и моей манерой говорить, слишком глубоко в меня въевшимися. В его глазах меня уже испортила моя мать из низшего класса. Я была браком, отбросом. Было больно, как он начал отчитывать меня за то, что раньше было нормальным, когда он ещё жил с нами. «Не оставляй грязную посуду в раковине, Роксана, так делают только свиньи». «Перестань смотреть этот мультик, Роксана, это для тупых». «Не используй это слово, которое ты произносила при мне тысячу раз, потому что так говорят только крестьяне, и я не хочу, чтобы моя новая напыщенная жена подумала обо мне хуже за то, что я воспитал такую маленькую гопницу».

Я допиваю то вино, что осталось в бокале, и не теряю времени, чтобы налить себе ещё. Будь здесь Сайлас, он бы бросил на меня укоризненный взгляд — и не из тех, что бывают сексуальными, — и, возможно, даже сказал бы мне сбавить темп. Но не Сангрэль.

— Я изо всех сил старалась его не раздражать, пока не начала следить за каждым словом и каждым своим движением при нём. Но этого всё равно было мало. Я никогда не могла быть идеальной. И всё же хотя бы он позволял мне приезжать к ним через выходные. До тех пор, пока не родился мой младший сводный брат. После этого пошли одна отговорка за другой. Слишком устали, слишком заняты ребёнком, не могли позволить ничего весёл… — я закрываю глаза и сглатываю обиженные слёзы, которые щиплют в глубине горла даже спустя столько лет. — Я чувствовала себя… выброшенной.

Делаю глубокий вдох.

— Я никогда никому не рассказывала, что произошло дальше. Даже Сайласу.

Открываю глаза и оцениваю выражение Сангрэля на лице моего мужа, пытаясь понять по нему, не знает ли он уже. Дорогуша Стаббс ничего не говорила о том, что демоны всеведущи, но и она ведь не всё знала. Но он, кажется, жаждет услышать продолжение, и я делаю вывод, что то, что я сейчас скажу, будет новостью даже для него.

— В следующий раз отец позволил мне приехать на Рождество. Дети из разведённых семей такие счастливчики, у них аж два Рождества! — щебечу я саркастически, копируя тон своей доброжелательной школьной учительницы, прежде чем произнести следующую фразу механически и без всяких эмоций: — Бьянка застала меня, когда я держала подушку над лицом моего младшего брата.