Искренне. Безумно. Навсегда - Шэн Л. Дж. - Страница 6

Она стояла в гостиной моих родителей, поправляя жемчуга на глубоком декольте.

– В мамином любимом сосуде. – Я махнула рукой в сторону полки над камином.

В качестве урны выступал красивый самовар девятнадцатого века из серебра и керамики, который привезла с собой моя бабушка, когда распался Советский Союз.

Мелинда издала пронзительный смешок. А поняв, что я не шучу, побледнела и прижала к накрашенным губам чашку с чаем.

– Погоди, его кремировали? – последнее слово она произнесла шепотом, будто ругательство.

– Нет, мы просто взяли и запихнули его туда. На самом деле не так уж и сложно заталкивать человека по частям, – с невозмутимым видом ответила я.

Словесный понос – один балл.

Моя хлипкая репутация – минус тридцать баллов.

Судя по виду, Мелинда готова была дать стрекача прямо через стену, как мультяшный персонаж. Ее глаза стали размером со шляпу-котелок. Многие люди не привыкли к тому, что я совершенно не умею фильтровать мысли. С годами мои коллеги и приятели научились не обращать внимания на мою несдержанную от нервозности болтовню. Ну, чаще всего.

Мелинда поднесла ко рту еще один бисквит и с наигранной скромностью откусила краешек.

– Могу спросить… э-э-э, почему вы выбрали кремацию?

– Папа был атеистом. Он не верил в Бога, в религиозные ритуалы и загробную жизнь. – Говоря о нем, я ощущала болезненную пустоту. – Он сказал нам, что кремация не так обременительна для экосистемы.

Я поняла, что мои слова пролетели прямо над уложенными лаком волосами Мелинды. Она наверняка думала, что экосистема – это фирма нашего кондиционера.

Папа выделялся в нашем самобытном городишке Стейндроп, как дилдо в церкви. До последнего месяца своей жизни он преподавал физику в местной школе, обожал игру в шахматы, устный счет и дважды в неделю подрабатывал волонтером в местном водохранилище, собирая мусор. Он был безжалостным прагматиком и вместе с тем необычайным оптимистом. Его дни были сочтены из-за рака четвертой стадии, но болезнь не помешала папе ценить каждое мгновение.

Отец до последнего вздоха в хосписе не просто жил, а проживал каждый миг. Еще три дня назад мы сидели, склонившись над игрой в шахматы, и спорили, какая еда в хосписе вызывает у него сильнейшее уныние: каша, вне всякого сомнения, какое бы отвращение он ни питал к желе.

А сейчас в моей гостиной толпились давние знакомые, которые выражали соболезнования. Все принесли блюда из свеклы, любимого папиного овоща (и да, он их ранжировал). Запеканки, пироги, свеклу в панировке – всевозможных оттенков фиолетового.

Я все делала на автомате: обнималась с гостями, отвечала на утомительные вопросы. «Как там в Нью-Йорке?» Холодно и дорого. «Чем занимаешься?» Работаю официанткой и набираюсь смелости запустить свой подкаст в жанре тру-крайм. «Когда планируешь вернуться?» Никогда – прекрасный срок.

Сильнее всего я удивилась тому, с какой легкостью освоилась в знакомом мне доме, куда не приезжала несколько лет. Как будто снова надела старое платье. Стены этого дома были пропитаны воспоминаниями, неподвластными времени.

Разница заключалась лишь в том, что сейчас папа не выйдет из кухни, зажав под мышкой газету, и не произнесет, держа в руке чашку с медовым чаем: «Скажи что-нибудь хорошее, Калличка».

Заметив на другом конце гостиной маму, я прошмыгнула через одетую в черное толпу и положила ладонь на ее плечо. Она с прищуром смотрела на поднос с десертом, сделав вид, что глубоко задумалась.

– Держишься, мам?

Я отвела от ее глаз выбившуюся прядь. Мама кивнула, поджав губы. Я была ее юной копией. С точно такими же волосами оттенка миндаля, собранными на макушке в локоны, огромными лазурными глазами и миниатюрной фигурой.

– Просто… – Мама покачала головой, принявшись суматошно обмахиваться, чтобы сдержать слезы.

– Что? – Я погладила ее по плечу. – Поделись со мной.

Она подцепила вилкой кусочек бисквитного пирожного.

– Мне как будто… легче. Словно я снова могу дышать. Это ужасно?

– Нет, мам. Папа болел шестнадцать месяцев и ежеминутно испытывал муки. Его покой – твой покой. Тяжело смотреть, как любимый человек ненавидит каждый день своего существования.

Папе опостылела эта болезнь. Я находилась в его палате, когда он скончался. Держала его за руку, водила пальцем по синим венкам на тыльной стороне ладони. Пела его любимую песню California Dreamin’ группы The Mamas and the Papas.

Я пела ее, еле сдерживая слезы и чувствуя ком в горле. Представляла папу маленьким мальчиком, который лежал в своей детской кроватке в Ленинграде и видел сны о золотистых пляжах и высоких пальмах. Наверное, папа тоже их представлял, потому как улыбнулся. Он улыбался, когда у него начали отказывать органы. Улыбался, когда перед глазами промелькнула жизнь, в которой он учил детишек, точными движениями разматывал мамину пряжу, когда она вязала варежки, и воровал булочки к чаю из банки над холодильником, пока никто не видел. Папа улыбался, вспоминая все это, ведь знал, что больше всего я любила видеть его счастливым.

Когда он умер, его рука еще была теплой. В палату вошла медсестра и сжала мое плечо. «Соболезную вашей утрате», – сказала она. Но за годы своей жизни я очень многое приобрела: любовь, стойкость и нескончаемые воспоминания.

Мама хмуро потерла лоб.

– Может, я еще в стадии отрицания? Я все осозна́ю, когда ты вернешься в Нью-Йорк и я останусь здесь одна. Вот тогда-то и настигает реальность, да? – Она прижала ко рту кулак. – Когда все уходят, и остаешься наедине со своим горем.

Я стиснула ее в объятиях, отчаянно желая утешить, но не совсем понимая как.

– Знаешь, будет странно впервые спать одной в этом доме. – Мама окинула комнату взглядом и тяжело сглотнула. – Даже когда папа находился в хосписе, со мной всегда оставался кто-то из подруг. Я вышла за него в двадцать один год и сомневаюсь, что умею жить одна.

Маме нужен кто-нибудь рядом. На меня, будто цунами, обрушились воспоминания о той ночи, когда умерла дружба между мной и Дилан, а с ними возродились и ее обвинения. О том, что подруга из меня поганая. Может, и дочерью я тоже была поганой. В конце концов, я благополучно сторонилась Стейндропа целых четыре года. Но часто виделась с родителями – мы встречались в Портленде, Нью-Йорке и других городах. Вот только сюда я ни разу не приехала.

А потом я подумала о том, что значит быть родителем. Каково это – жертвовать временем, сном, деньгами, вниманием, заботой, любовью. И все… ради чего? Чтобы в один прекрасный день ваше чадо обняло вас мимоходом и сказало, что все будет хорошо, а после сбежало в Нью-Йорк, бросив на прощание череду бестолковых извинений?

Мамочка всегда говорила: когда становишься матерью, раскрываешь весь свой потенциал. Находишь возможность отдавать себя полностью, чтобы удовлетворить потребности своего ребенка. Может, настала пора и мне раскрыть свой потенциал как дочери. Показать себя с лучшей стороны.

– Я… я поживу тут недолго, – услышала я свой голос. Мой мозг не давал разрешения рту произносить эти слова, но вот они прозвучали. Вырвались ненароком и проникли в мамино сознание прежде, чем я успела им помешать.

– Ты сделаешь это ради меня? – Она вскинула голову, и в ее глазах появилась надежда.

Эта женщина меняла тебе подгузники. Заклеивала твои ранки пластырем. Оплачивала твое совершенно бесполезное образование. Ты не бросишь ее только потому, что боишься Дилан Касабланкас.

Вот к чему все сводилось – к Дилан. Роу давно уже в прошлом. Он стал всемирно известным шеф-поваром с репутацией плохого парня: ресторатор, судья в реалити-шоу и принц со звездой Мишлен. В течение этих лет он украшал собой экран моего телевизора с пугающей частотой. Улыбался и щеголял ямочками на щеках во время утренних шоу перед Днем благодарения, обучая зрителей готовить идеальную, сочную фаршированную индейку. Открывал новый ресторан в модной европейской локации по E! News, красуясь с моделью Victoria’s Secret, или работал угрюмым судьей на низкопробных реалити-шоу на «Нетфликсе», хмуро рассматривая изысканные блюда и выкрикивая нецензурщину в адрес подающих надежды поваров. Один обозреватель развлекательных передач однажды написал: «Эмброуз Касабланкас – воплощение тайного ребенка Гордона Рамзи или Джеймса Дина». Я всем своим естеством прочувствовала истинность этого заявления.