Белый царь (СИ) - Городчиков Илья - Страница 45

— Господин посол, — сказал я ровно, — позвольте напомнить, что Русская Гавань основана на землях, которые никогда не принадлежали Соединённым Штатам. Эти земли были открыты русскими мореплавателями ещё в прошлом веке. Мы имеем договоры с Испанией, чьи права были переданы Мексике. Мы имеем договоры с индейскими племенами, признающими нашу власть. Мы имеем указ императора, дающий нам официальный статус. На каком основании вы требуете от нас уйти?

Уокер усмехнулся. Усмешка вышла не злой, скорее усталой.

— На основании силы, господин Рыбин. Доктрина Монро — не юридический документ. Это политическое заявление. И за этим заявлением стоят пушки. Много пушек.

Он подал знак одному из помощников. Тот раскрыл портфель, извлёк сложенную карту и развернул её на столе.

— Вот русские поселения на Аляске. Вот границы Орегона, которые мы оспариваем у англичан. А вот, — его палец ткнул в точку на побережье, — ваша Гавань. Она находится ровно там, где через десять лет пройдёт граница американской экспансии. Тысячи переселенцев уже идут на запад. Они дойдут до океана. И когда они дойдут, они увидят русский флаг. Что, по-вашему, произойдёт?

Я посмотрел на карту. Красная линия границы, проведённая уверенной рукой, разрезала континент надвое. Наша бухта оказывалась ровно посередине, на линии огня.

— Вы предлагаете мне сдать всё, что мы построили, из-за того, что через десять лет сюда придут переселенцы?

— Я предлагаю вам сделку, — поправил Уокер. — Протекторат США — это не рабство. Это защита. Вы сохраняете самоуправление, свои законы, свои порядки. Меняется только флаг. И гарантии.

— А если я откажусь?

Он пожал плечами.

— Тогда через месяц здесь будет эскадра. Не моя, не наша — англо-американская. Мы не хотим воевать с Россией, господин Рыбин. Но мы не потерпим европейской колонии у своего порога. Если вы не уйдёте добром — вас выбьют силой. И поверьте, Лондон поддержит нас в этом деле. Им тоже не нужна русская база в Калифорнии, а потому они готовы организовать нам всяческое содействие, как логистическое, так и боевое.

Я встал из-за стола. Подошёл к окну, за которым открывался вид на бухту, на стены, на дымящие трубы кузниц. Всё это — моё. Наше. Политое кровью, выстроенное потом, защищённое жизнями людей, которые поверили мне.

— Господин посол, — сказал я, поворачиваясь к нему. — Завтра утром я дам вам ответ. А пока — прошу вас и ваших людей воспользоваться нашим гостеприимством. Мои люди покажут вам город, кузницы, лесопилку. Уверяю, вам будет на что посмотреть.

Уокер поднялся, кивнул.

— Жду с нетерпением, господин Рыбин. Надеюсь, ваш ответ будет благоразумным.

Они ушли. Я остался стоять у окна, глядя, как американцы спускаются к пирсу, садятся в шлюпку и гребут обратно к своему фрегату.

— Что думаешь? — спросил Луков, подходя.

— Думаю, что время выиграть надо. А там — посмотрим.

Наутро я приказал построить гарнизон на плацу перед воротами. Всех. Казаков, солдат Рогова, ополченцев, индейцев Токеаха. Даже пушкарей вывел из батарей, оставив у орудий только минимальные расчёты.

Американцы пришли в назначенный час. Уокер, его помощники, двое офицеров в штатском, которые, как я подозревал, были военными наблюдателями. Я встретил их у ворот и жестом пригласил следовать за мной.

Мы вышли на плац, где застыли ровные шеренги. Луков командовал казаками — лава, готовая в любой момент рассыпаться и атаковать. Поручик Зверев, заместитель Рогова, выстроил солдат в каре, с ружьями наперевес. Индейцы Токеаха стояли отдельно, в своей дикой красоте — раскрашенные, с томагавками и ружьями, глядящие на чужаков с холодным презрением.

— Прошу, господин посол, — сказал я. — Посмотрите, кого вы хотите выселить с этой земли.

Я подал знак, и Луков начал смотр. Казаки прошли лавой — стремительно, с дикими криками, останавливаясь по команде и давая залп холостыми. Солдаты продемонстрировали перестроения, залповую стрельбу, штыковой бой. Индейцы показали искусство ведения боя в рассыпном строю, стрельбу из-за укрытий, метание томагавков.

Уокер смотрел внимательно. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как один из его офицеров побледнел, когда индейцы на бегу поразили несколько мишеней, изображавших всадников.

Когда смотр закончился, посол повернулся ко мне. В его глазах не было страха. Только холодный расчёт.

— Впечатляет, господин Рыбин. У вас хорошо обученные люди. Но вы забываете одно: они — на земле, а мы — на море. Ваши стены не выстоят против корабельной артиллерии, а ваши люди не доплывут до наших кораблей. Мы сильны в любом случае, а у вас не хватит средств для того, чтобы суметь нас уничтожить. Или вы научились делать так, чтобы ваши люди могли отрастить крылья?

— Чего не умею, того не умею. — согласился я. — Но и десант высадить просто так вы не сможете. Бухта простреливается нами вдоль и поперёк, фарватер знаем только мы. А на берегу вас встретят не только пули.

Уокер усмехнулся.

— Вы хороший переговорщик, господин Рыбин. Жаль, что мы по разные стороны баррикад. Но мой ответ остаётся прежним: либо протекторат, либо война. Выбирайте.

— Я уже выбрал, — ответил я. — Свой ответ я отправлю в Петербург сегодня же. А пока — прощайте, господин посол. Корабль ждёт вас.

Он кивнул и, не прощаясь, направился к пирсу. Я смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри закипает та самая холодная ярость, что помогала выживать в самых безнадёжных ситуациях.

Американцы ушли. Фрегат поднял паруса и скрылся за горизонтом, оставив после себя только пенные буруны и тяжёлое молчание на стенах.

В тот же день я заперся в кабинете и написал два письма. Первое — императору. Коротко, сухо, по-военному: доктрина Монро, ультиматум, угроза флота. Второе — в Мехико, дону Виссенто, который, судя по известным данным, отправился в столицу для окончательной легитимизации собственного положения. Просил помощи, союза, предупреждал, что следующей целью американцев станут мексиканские земли. И я ведь не врал. Пусть мы откусили серьёзный кусок от Мексики, но это далеко не всё. Американцы, не останавливаемые в развитии, точно придут, чтобы забрать остальное.

Письма ушли с двумя разными гонцами. Одного повёл через горы Финн, второго — Токеах, в сторону крепости Росс. Я не знал, дойдут ли они, но выбора не было. Уокер прекрасно понимал, что они могут смять нас и сделают это при ближайшей же подвернувшейся возможности. В Росс же, после моего сообщения, прибыл быстроходный пароход, как раз таки для срочной посыльной службы.

Следующие две недели колония жила в лихорадочном ожидании. Луков укреплял батареи, ставил новые орудия на флангах, рыл траншеи на берегу. Обручев перевёл кузницу на круглосуточную работу — лили ядра, ковали картечь, чинили ружья. Индейцы Токеаха ушли в горы и вернулись с вестью: шошоны затихли, боятся, но американцы уже шлют к ним гонцов.

— Покупают, — сказал Токеах. — Обещают ружья, если они ударят нам в спину.

— И что те вожди?

— Пока ждут. Смотрят, кто победит.

Ответ из Мехико пришёл через десять дней. Виссенто писал длинно, путано, но суть сводилась к одному: мексиканское правительство не может открыто поддержать нас, боясь спровоцировать конфликт с США. В частном порядке он обещал прислать двести ружей и порох, но солдат — ни одного.

— Трусы, — сплюнул Луков, прочитав письмо. — Продадут нас при первой возможности.

— Не продадут, — ответил я. — Им тоже угрожает доктрина Монро. Но они хотят, чтобы мы первыми приняли удар. Если выстоим — признают нашу власть. Если нет — скажут, что мы были пиратами и сами виноваты. Плевать им на все старые договоры. Они сейчас между молотом и наковальней, так что будут официально открещиваться от любых договорённостей с нами.

Ответ из Охотска пришёл через три недели. Пока что к нам плыл лишь «Стойкий», который Рогов решил встретить самолично, наконец отойдя от полученных ранений. Капитан фрегата, седой как лунь морской волк, вручил мне пакет с императорской печатью. Я вскрыл его прямо на пирсе, под взглядами сотен людей.