Данилов 2 (СИ) - Хардин Сергей - Страница 20

— Предложение хорошее, Григорий, — сказал я мягко. — Но не торопитесь. Условия тут пока мало что спартанские, ну не на полу же вам спать.

— Да мы привыкшие, Митрофаныч! — живо отозвались ребята со всех сторон. — Зимой и того хуже бывало. Да и дело того стоит. Уж больно кузня наша многим поперёк горла вдруг стала.

Я снова покачал головой, но уже с лёгкой улыбкой.

— Не торопите события, — сказал я, окинув взглядом ребят. — Косолапый и то, хоть и в шубе ходит, на зиму в берлогу потеплее лезет. Но вы и так знаете, я на дела скорый. Но с ночёвкой подождём. Сделаем кое-что другое, — сказал я и аккуратно перевёл разговор в другое русло. — А вообще, что ещё нового?

— Говорят про нас, — ответил Гриша, — уже не от одного клиента слышали: «Как хорошо, что вы тут всегда почти». Кому что срочно да неурочно знают, мы и затемно здесь. Другие кузнецы в кабаках гуляют или сны смотрят, а мы на месте.

— Вот что значит конкурентное преимущество, — тихо произнёс я.

— Как-как? — заинтересовался парень.

— Конкурентное преимущество, — повторил я, с удовольствием отмечая, как парень впитывает новые слова и понятия. — За счёт расширенного рабочего дня и клиентов больше имеем. Раз такое дело, давай пустим по округе нашу верную малышню, да и с рыночными знакомцами поговори. Пусть при случае рассказывают: кузня в Собачьем переулке работает с первых лучей, без выходных, без опозданий.

— Понял, — Гришка кивнул и поинтересовался. — А по сигнализации что, когда будем претворять в жизнь?

— Закупи сегодня всё по списку, после фабрики и смонтируем. Магическую часть я, естественно, беру на себя, а механику сообща настроим. — Я обвёл присутствующих взглядом. — А что насчёт временного переселения, давай пока подумаем. Мысль неплоха, но всему своё время. И мне пора, нужно навестить одного пожилого переплётчика.

Спустя некоторое время я снова стоял перед Афанасием Аристарховичем, ощущая контраст между жаром своего тела после быстрой ходьбы и прохладой этой практически полностью скрытой от солнца комнаты. Рука невольно потянулась к внутреннему карману кителя, где лежал тот самый предмет, ради которого я пришёл.

— Ну, показывай, что там у тебя такое тревожное, — раздался спокойный, немного хрипловатый голос старика.

Он отложил в сторону толстый фолиант с разорванным корешком и уставился на меня своими пронзительными, удивительно молодыми для его морщинистого лица глазами.

Я медленно, с благоговением, выложил синий кристалл на зелёное сукно. В тусклом свете лампы он не заиграл ослепительными бликами, нет. Он будто впитал свет, превратив его в глубинное, бархатистое сияние, словно кусочек полярной ночи или бездонного озера, извлечённый на поверхность. Тот самый странный холодок, что я чувствовал при каждом прикосновении, стал будто исходить от него, заставляя кожу на руках слегка покрыться мурашками.

Мастер не спеша достал из жилетного кармана пенсне в простой стальной оправе, водрузил его на нос и наклонился над столом. Он не взял кристалл сразу в руки, а сначала долго смотрел, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Потом его рука, узловатая, с тонкими, но сильными пальцами ремесленника, медленно потянулась и подняла находку. Только после этого молчаливого изучения он поднёс кристалл к свету лампы, покрутил, а после стал щупать подушечкой большого пальца грани, словно читая незримые письмена. Затем закрыл глаза, сжав кристалл в кулаке, и замер. В тишине комнаты было слышно лишь тяжёлое и размеренное дыхание старика.

Я и сам невольно затаил дыхание. Внезапно мне стало неловко от этой тишины, от этого пристального изучения. Я вспомнил обрывки записей из дневника алхимика, скупые, загадочные упоминания об «источнике», «фокусировке воли» и предостережения, написанные дрожащей, старческой рукой: «Не дай ему проснуться…». Но я ничего из этого вслух не произнёс. Пусть артефакт говорит сам за себя.

Старик открыл глаза. Выражение на его лице стало тяжёлым и озабоченным. Он аккуратно, как нечто хрупкое, положил кристалл обратно на сукно и снял пенсне.

— Эфирный фокус, — произнёс он наконец, и слова прозвучали как приговор. — Очень сильный. Это не просто камень, молодой человек, это словно сама энергия, застывшая в форме. Такие штуки нельзя просто так найти, эти вещи не теряют.

Он посмотрел прямо на меня, и его взгляд приковал меня к месту.

— Если его кто-то искал, а, поверь мне, его искали обязательно, — неторопливо продолжил старик. — То его «пробуждение» или даже просто появление на свет он почувствует. Как паук чувствует дрожание паутины. Будь осторожен, Алексей, ты носишь с собой не клад, а маяк. Маяк для тех, кто смотрит в нужную сторону.

Холодок, исходивший от кристалла, будто перебрался мне под кожу и пополз по позвоночнику. Но старик не закончил. Неожиданно его рука стремительно метнулась через стол и схватила меня за запястье. Его хватка была неожиданно крепкой и жёсткой, как тиски.

— И ещё кое-что, — прошептал он, приблизившись так, что я увидел каждую морщинку вокруг его глаз, каждую прожилку на белках глаз. — Я чувствую в тебе какую-то трещину, парень. Глубокую трещину между тем, кем ты был, и тем, кем ты стал. И пустоту, которая тянет оттуда. Знания, навыки, это всего лишь инструменты. Бесспорно хорошие, нужные. Но не пытайся затыкать ими дыру в душе, не получится, только ещё больше разворошишь.

Он отпустил мою руку так же резко, как и схватил. Я невольно отдернул её. Его слова проникли глубже, чем я ожидал, отозвавшись глухим и тревожным эхом внутри. Он видел, и видел слишком много.

— Чай будешь? — вдруг неожиданно спросил Аристарх обыденным тоном, будто только что не говорил о трещинах в душе и магических маяках.

Я, всё ещё слегка оглушённый, просто кивнул.

— Не откажусь.

Он поднялся, кряхтя, и направился к небольшой печурке в углу, поставив на крохотную конфорку старый, потрёпанный медный чайник. Дождавшись, пока он начал закипать, налил в две такие же потертые, но безукоризненно чистые кружки. Чай был темным, как деготь, пах дымом, полынью и чем-то ещё неизвестным мне. Он обжигал губы, но, проглатывая глоток, чувствовалось, как густое тепло растекается по телу, отгоняя внутренний холод.

— Ты, я гляжу, на трёх стульях сразу сидеть пытаешься, — сказал Аристарх, причмокивая от чая и усаживаясь обратно в своё кресло. — Учёба одно, работа другое, да ещё эти твои… проекты. Держись покрепче, а то грохнешься, и все стулья за тобой.

— Пытаюсь, — тихо выдохнул я, глядя на тёмную гладь в кружке.

— «Пытаюсь», — передразнил он, и в его голосе прозвучала не насмешка, а усталость прожитых лет. — Видал я таких «пытающихся», сгорали. Кто в делах, кто в попытках заполнить чем попало пустоту внутри. А ты-то сам зачем всё это затеял? Башню до небес построить мечтаешь? Или просто бежишь, куда глаза глядят, и делами себя от шума в голове отгородить пытаешься?

Вопрос застал меня врасплох. Я смотрел на пар, поднимающийся над чаем, и искал правдивый ответ не для него, а скорее для себя. Башня… Да, пожалуй, именно башня. Не для величия, а для обзора.

— Башню, — сказал я твёрже, подняв на него взгляд. — Чтобы с неё видно было дальше. А убегать… Мне, кажется, уже некуда.

Старик хмыкнул, и слегка улыбнулся.

— Значит, строитель. Это почётно. Только смотри, про фундамент не забудь. А то выстроишь высоко-высоко, ураган налетел и нет твоей башни. И тебя, заодно, тоже нет.

Он говорил, конечно, не о камне и извести. И я его понял.

— Постараюсь, — ответил я, и в этот раз в голосе не было ни тени защитного сарказма, только принятое предупреждение.

— То-то же, — удовлетворённо пробормотал Аристарх. — И с этим камушком своим будь поосторожнее. Прежде чем вставить его куда или чем его разбудить, тысячу раз подумай. А лучше две тысячи.

Он допил свой чай до дна, и поставил кружку со стуком на стол. Сразу стало ясно, этот разговор был окончен. Я последовал его примеру, забрал с сукна холодный, безмолвный кристалл и спрятал его обратно во внутренний карман кителя. Тяжесть в нём ощущалась теперь не только физической.