Данилов 2 (СИ) - Хардин Сергей - Страница 22

— Кузьмич, — позвал Борис Петрович, и в его голосе прозвучало уважение, которое здесь не подделаешь. — Отвлекись на минуту.

Старый мастер медленно, будто каждое движение давалось ему ценой невероятных усилий, оторвался от станка и повернулся к нам. Дым от трубки кольцами плавал в маслянистом воздухе.

— Алексей, это Игнат Кузьмич. Наш заводской староста. Человек слова. И дела. — Борис Петрович слегка подтолкнул меня вперёд. — Кузьмич, это наш новый умник, Алексей Данилов. Руки золотые, голова варит. Думаю, с твоими «старичками» он справится.

Кузьмич не ответил. Он медленно, будто изучая бракованную заготовку, обвёл меня тяжёлым взглядом с ног до головы. Взгляд тот был и безразличным, и оценивающим одновременно. Потом, не меняясь в лице, он протянул свою ладонь, широкую, покрытую мозолями и старыми шрамами, будто вылитую из бронзы. Я принял рукопожатие, не пытаясь давить в ответ, но и не позволяя своей руке остаться безвольной тряпкой. Мы помолчали секунду, глядя друг другу в глаза. В его серых, как зимнее небо, глазах я не увидел ни любопытства, ни вражды, лишь обычную, выработанную с годами осторожность.

— Здравствуйте, Игнат Кузьмич, — сказал я первым, приветственно кивнув. — Алексей Данилов. Давайте посмотрю ваших ветеранов, подлатаю, что нужно. Будут как новенькие.

Кузьмич наконец оторвал трубку ото рта, выпустил струйку дыма прямо перед собой и хрипло, без интонации, произнёс:

— Ну а зачем как новенький? Я вот и сам не старенький.

Вокруг, будто по сигналу, затихли остальные рабочие, двое помоложе и столько же в возрасте Кузьмича. Они не подходили ближе, но их внимание было полностью сосредоточено на нас.

«Публика собралась», — подумал я. — «Значит, нужно не просто починить, сначала нужно пройти испытание».

Уголок моего рта дрогнул в небольшой полуулыбке.

— В том-то и дело, что вы не старенький, — парировал я. — А станок он ведь не человек. У него ресурс есть. Его можно щадить, а можно выжимать до последней стружки. Но даже если и пользовать его аккуратно, всё одно следить надо, тогда и прослужит ещё лет этак, — я посмотрел по сторонам, чтобы вывести максимально приемлемое число, — ну, двадцать.

— Слова-то ты знаешь, парень. И говоришь вроде бойко. — Кузьмич прищурился. — А как с руками дела обстоят?

Вот он, ключевой момент. Теория против практики, старое против нового. С моим сегодняшним возрастом таким динозаврам всё доказывать надо. Нужно предложить ставку, которую он не сможет проигнорировать.

— Давайте на спор, Игнат Кузьмич, — сказал я погромче, чтобы слышали все в этом углу. — Один станок. Ваш, самый заслуженный. Я его проверю, настрою, что нужно подлатаю. Если не станет работать лучше, чем до моих рук, то я…— Я сделал паузу, оглядев их серьёзные, но уже крайне заинтересованные лица. — Ну, даже не знаю. Я вас всех тогда угощаю. Где, сами скажете.

Сразу послышался оживлённый гул, кто-то хмыкнул: «Есть тут рядом подвальчик один…»

— А если выйдет у меня? — я повернулся прямо к старосте.

— Поверь, не обидим, — перебил один из пожилых рабочих, коренастый, с кулаками, больше напоминающими кузнечные молоты. — Угостим не хуже.

Кузьмич снова затянулся, выпустил дым, медленно кивнул.

— Попытка не пытка. Вон мой станок, в самом углу. Дуней зовут, с неё и начнём. Только смотри…— Он вдруг наклонился чуть ближе, и его низкий голос прозвучал так, что услышал только я. — Мы люди простые. Ежели сломаешь чего, спросим по-простому, по-рабочему.

Он ещё секунду смотрел на меня, затем отступил, махнув рукой в сторону своей «Дуни»: древнего, мощного агрегата, на котором, кажется, точили ещё первые болванки. Просто, самые первые.

Я уже было развернулся, чтобы идти наконец работать, когда его голос, догнал меня снова.

— Алексей! — Я обернулся. Кузьмич стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то поверх моей головы, будто разговаривал с призраком в этом дыму. — Слыхал я, ты Мальцева обойти умудрился, это похвально. Он давно тут как собака на сене сидит, гад ползучий. Только смотри, парень, — его взгляд наконец опустился на меня, и теперь в его глазах читалось участие. — Змей придавленный поопасней шипящего. Помни об этом.

Он больше ничего не добавил, просто повернулся спиной, поднёс трубку ко рту и слился с тенью своего станка, будто стал его частью, ещё одной деталью в этом большом громыхающем механизме.

«Змей», — Эта мысль гулко отозвалась в пустоте внутри меня.

А он был прав, Мальцев не сдался, затаился. И Кузьмич, этот седой дуб, почуял это, и не преминул предупредить. Я кивнул про себя: «Предупреждение принято, а теперь к работе. Будем доказывать делом, ключами, щупами и смазкой. И, может быть, чуть-чуть, только чуть-чуть, тем, что нельзя было назвать фокусом. Скорее 'очень проникновенным» взглядом и руками, которые чувствовали металл совсем как живую плоть.

Я подошёл к станку, и положил руку на холодную станину.

— Ну здравствуй, Дуня, — подумал я. — Давай знакомиться. И поможем друг другу.

Фабричный гул ещё стоял в ушах, словно гром в отдалении, когда я сворачивал в знакомую гончарную слободку, прямо к мастерской Колчина.

Мастерская гончара была не то, чтобы заброшенной, но несильно «живой». Низкое бревенчатое строение, частично покрытое мхом, тонуло в зелени разросшегося палисадника. На крыльце, под навесом, рядами стояли кринки, горшки, миски, ещё сырые, ждущие своего часа в печи. Из открытой двери лился мягкий свет, и из него навстречу вышел сам Колчин, седой сухопарый старик, лицо и руки которого были терракотового цвета, будто он сам был вылеплен и обожжён из собственного материала.

Увидев меня, он замер на пороге, и его лицо, в первую встречу такое невозмутимое, дрогнуло. Мелькнуло что-то быстрое, но ускользающее: чувство вины? Страх?

— А, молодой человек — проговорил он, и голос его звучал сбивчиво. — Заходи, заходи. А я уж думал, ты к своей глине охладел.

— Нет уж, дедушка, не охладел, — ответил я, переступая порог. Внутри было прохладно и влажно. На полках, на столе, на полу, всюду была глина. В кусках, в мешках, в уже готовых изделиях. — Я как раз пришёл поблагодарить. И… уточнить кое-что.

Я остановился посреди комнаты, давая глазам привыкнуть к свету. Колчин неловко потер руки о грубый холщовый фартук.

— Уточнить? А что уточнять? Всё же как договаривались, два мешка, той самой, особенной.

— В том-то и дело, — сказал я мягко, но смотрел сейчас старику глаза в глаза. — Что мешки-то получились разные. Один да, материал достойный, и глина та самая, уникальная. А вот второй… — я сделал паузу, наблюдая, как белки его глаз, такие яркие на тёмной коже, начали бегать из стороны в сторону. — Второй так себе, разве что по цвету да по составу слегка похож. И что-то мне подсказывает, что ты в курсе этого был. Уже когда отдавал её мне.

Он попытался было развести руками, изобразить искреннее недоумение, но получилось плохо. Актер из него был никудышный.

— Молодой человек, да она вся такая! Что вы просили, как договаривались, — дрожащим старческим голосом начал он, но я его перебил.

— Да ты что, — усмехнулся я. — Один мешок, как шёлк на ощупь, а другой грубее, с примесями. Для простых горшков может и сойдёт. А вот для моего дела нет. И глаза твои, старче, выдают тебя с головой. Бегают они у тебя, что прусаки по горнице. Значит, врёшь. — Уже без всякой улыбки подытожил я.

Колчин замолчал, опустив голову. Пальцы его беспокойно перебирали край фартука.

— Бес попутал…- прошептал он уже гораздо искренне.

— Ты старче, на рогатого-то всё не перекладывай, — сказал я, подходя ближе. — С себя начинай. Вижу, в курсе был. Вопрос только: продешевить побоялся, али ещё какую гадость удумал?

Старик поднял на меня взгляд, и в нём теперь читалась уже растерянность.

— Так я не в жизнь… Думал, вам-то, для ваших изделий, безделушек там всяких… какая разница? Она в целом-то похожая! Для моих горшков та, что попроще, всё одно и рядом не лежала!