Данилов 2 (СИ) - Хардин Сергей - Страница 4

— Ой, простите, простите, экий я неловкий, — сказал он, и в его глазах читался всего один вопрос: «Ну?».

Я посмотрел сначала на пенал в своей руке, потом на него.

— Бывает, — сказал я совершенно спокойным голосом. — Уж кто-кто, а я прекрасно осведомлён, каким неловким вы можете быть. — Я вложил в последние слова ровно столько намёка на прошлые его неприятности, чтобы это было понятно только ему.

Наши взгляды скрестились на две, от силы три секунды. В его глазах уже полыхало пламя, а пальцы стали сжиматься в кулаки, но он резко взял себя в руки, отвернулся и зашагал прочь, увлекая за собой свою свиту.

Я открыл блокнот и аккуратным почерком на странице с моим расписанием занятий вывел:

«Теоретическая механика — пустая трата времени на этом курсе. Данные примитивны, подача неинформативна. Пр. Грубер — сух, догматичен, не источник знаний, найти варианты не ходить на его лекции».

Свет, проникавший сквозь высокие окна, уже сменил угол, когда я вышел, наконец, из аудитории Грубера.

Промежуток между лекциями в двадцать минут слабо походил на перерыв, но кто я такой чтобы спорить.

Коридоры гудели: шум голосов, смех, нервный гул сотен молодых жизней, втиснутых в казенные стены. Я замедлил шаг, став частью этого потока, но не растворяясь в нём. Мозг продолжал работу: отмечал группу студентов с горящими глазами, спорящих о чем-то у доски объявлений; ловил обрывки разговоров о предстоящем семинаре, о каком-то Вольском; видел, как та самая «мраморная» девушка из аудитории коротким, точным движением поправляла прядь волос, даже не глядя на своё отражение в стекле витрины.

Внезапно поток передо мной расступился, резко, как вода перед форштевнем. Навстречу шёл Аркадий Меньшиков. Он не был один, его окружало то же облако приспешников, но сейчас они отстали на шаг, будто давая ему пространство. Мы оказались лицом к лицу в узком месте, у самого поворота лестницы. Сойти в сторону означало бы уступить дорогу, остановиться значило признать его право идти первым.

Я не сделал ни того, ни другого. Просто замедлил шаг до минимального темпа, сохраняя прямую траекторию. Расстояние между нами сокращалось, в его глазах читался не вызов, а холодное любопытство, смешанное с лёгкой брезгливостью, будто он видел перед собой не человека, а неудобный предмет, который надо обойти, не запачкавшись.

За спиной у кого-то из его свиты сорвался сдавленный смешок. Меньшиков не повернулся. Его взгляд скользнул по моему лицу, по форме, по сумке через плечо — быстрая, безошибочная оценка, как аукционист осматривает лот. Потом, не меняя выражения, он сделал легкий, почти изящный шаг в сторону, ровно настолько, чтобы наши плечи не соприкоснулись.

Ни слова не было сказано. Это была не стычка, лишь демонстрация. Он показал, что видит меня, я показал, что не намерен уступать. И оба мы поняли, что прямое столкновение здесь, в этих стенах, будет нелепым и бесполезным. Война переместилась в иное пространство: в пространство взглядов, намерений, едва уловимых жестов.

Когда я отходил, до меня донесся его голос, тихий и ровный, обращенный к кому-то из своих: «…интересно, сколько он продержится». Фраза не была явно предназначена мне, она тоже была частью спектакля, репликой в сторону. А я даже не обернулся.

Поворот лестницы вел вниз, в полуподвальный этаж, где, как я понял, находилась лаборатория материаловедения и где должен был читать свою вводную лекцию профессор Вольский.

Я вошел уже последним. Аудитория была много меньше, чем у Грубера, и устроена иначе: не ряды парт, а амфитеатр, опускающийся к демонстрационному столу. Стол был пуст, если не считать лежавшего на нем предмета, прикрытого куском толстого брезента.

Людей было немного, человек тридцать, не больше. Я бегло окинул взглядом: «мраморная» отличница (или фанатичка) сидела в первом ряду, ее поза была такой же собранной, как и прежде. Паренек с чернильными пальцами ютился сбоку, сжимая в руках толстую тетрадь. Были и другие лица, одни смотрели с интересом, другие со скукой. Но точно не было свиты Меньшикова, равно как и его самого.

Тишина в аудитории была иной: не сонной, а напряженной, будто все ждали не начала лекции, а какого-то события.

И оно произошло.

Дверь в дальнем углу, ведущая, видимо, в лабораторию, открылась беззвучно, и в аудиторию вошел человек.

Очевидно, это и был тот самый Вольский.

Ему должно было быть лет пятьдесят, но выглядел он всего на сорок. Высокий, сухопарый, в простом темном пиджаке, но сшитом из хорошего сукна. Его лицо было продолговатым, с резкими скулами и глубокими морщинами у рта, но не от смеха, а, скорее, от привычки плотно сжимать губы. Волосы, темные с проседью, были коротко острижены. Но главное — глаза. Светло-серые, почти прозрачные, они смотрели не на студентов, а сквозь них, будто оценивая не их лица, а структуру материала, из которого они состоят.

Он не поздоровался, не представился, не сел за стол. Напротив, быстрым шагом он прошёл к демонстрационному столу, остановился прямо перед ним и, наконец, поднял взгляд на аудиторию. Его взгляд скользнул по рядам, и, на мгновение, задержался на мне. Чуть дольше, чем на других.

— Материаловедение, — его голос был низким, ровным, без явной эмоциональной окраски, но он заполнил собой всю аудиторию, — это не дисциплина о формулах в учебниках. Это дисциплина о причинах катастроф, о том, почему вещи, которые должны служить веками, разрываются на части за секунду.

Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе. Потом резким, отрывистым движением сорвал брезент с предмета на столе.

Там лежала не деталь, не образец. Там был повреждённый кусок рельса, довольно массивный его кусок, чёрный, покрытый окалиной и ржавчиной, с зияющим разрывом, похожим на рану.

— Тула, семнадцатый километр, прошлый год. Курьерский состав на полном ходу, — сказал Вольский, касаясь пальцем края разрыва. — На повороте у станции Ключевская. Семнадцать погибших. Три вагона сошли с рельсов и превратились в щепки.

В аудитории воцарилась мёртвая тишина.

Вольский обвёл аудиторию тем же ледяным взглядом.

— Ваша задача не просто выучить формулы. Ваша задача понять, почему этот рельс не выдержал. Почему металл, который должен был держать, лопнул. Почему расчет, который должен был защитить, оказался ошибкой. Вы будете искать трещины, повреждения, ошибки. Но не только в металле. А ещё и в самих расчётах, в человеческих умах, в самой системе.

Он отступил от стола, сложил руки на груди.

— Те, кому это не интересно, могут уйти. Прямо сейчас.

Он сделал новую паузу, более долгую.

— Тех, кого интересуют только оценки в дипломах, я не удерживаю, можете не приходить, лишь сдавайте работы вовремя. Дверь там.

Никто не пошевелился. Вольский кивнул, будто это было ожидаемо.

— Тогда начнём.

Он повернулся к доске, взял мел, но писать не стал. Снова обернулся.

— Есть какие-то вопросы?

Вопросов ни у кого не было. Было лишь общее оцепенение.

Тогда он снова посмотрел на меня. Именно на меня. И не просто взглянул, но и обратился ко мне.

— Данилов. Вы, кажется, на нашем заводе, в мехцехах трудитесь?

Я кивнул, чувствуя, как десятки глаз поворачиваются ко мне.

— Тогда объясните, что такое усталость металла?

Да, вопрос был прямо из той самой реальности, что лежала на столе. Но почему он спрашивает об этом меня, и откуда он, чёрт побери, знает кто я и где работаю?

Я медленно поднялся. Голос звучал ровно и твёрдо.

— Усталость металла есть процесс накопления микроповреждений под действием переменных нагрузок. Это приводит к изменению свойств материала, образованию трещин, их развитию и разрушению материала за определённое время. И тогда катастрофа. Как здесь. — Я указал на повреждения рельса.

— Верно, — сказал он коротко. — Садитесь, молодой человек.

Профессор продолжил лекцию. Но теперь его слова были обращены будто не ко всей аудитории, а только ко мне. Как будто между нами установилась некая невидимая связь.