Данилов 2 (СИ) - Хардин Сергей - Страница 6

Мой аналитический ум тут же выбросил кучу гипотез. Застенчивая? Нет, не та осанка. Гордая? Возможно, но в её позе не было вызова, лишь полное погружение в себя. Изгой? Ну, если только добровольный. Или, что более вероятно, она сама создала вокруг себя этот вакуум, чтобы её не трогали, и дабы не тратить время на глупости.

Интересно, очень интересно.

И я смело направился к её столу. Не из юношеской дерзости, не из желания покрасоваться. Сугубо из научного любопытства. Что произойдёт, если нарушить паттерн? Как поведёт себя эта замкнутая, идеально откалиброванная система под внешним воздействием?

Я остановился у стола. Она не подняла глаз, продолжая читать. Я поставил поднос на противоположный край.

— Я вам не помешаю?

Её карандаш, выводивший пометки на полях, замер на секунду. Потом она медленно подняла на меня глаза.

Глаза. Чёрные и глубокие, как колодцы в безлунную ночь. В них не было ни удивления, ни раздражения, ни даже любопытства. Был лишь холодный анализ. Она смотрела на меня так, как я смотрел на поломанный пресс у Колчина, в поиске точки приложения сил, понимая устройство, и не более.

— Свободно, — произнесла она довольно низким, глубоким голосом без какой-либо интонации.

Я сел и принялся за еду, не пытаясь заговорить. Давление тишины между нами нарастало, но оно было иного рода, чем за столом у Гороховых. Там тишина была враждебной, натянутой. Здесь же она была… насыщенной, что ли. Она явно ждала. Я чувствовал её взгляд на себе, не прямой, в лоб, а незаметный, из-под полуопущенных ресниц. Она оценивала. Не мою внешность, её это явно интересовало меньше всего. Она оценивала мой поступок. Почему я сел именно сюда? Что я буду делать? Ждать, что она заговорит? Попытаюсь ли произвести впечатление? Будет ли разыгрывать из себя поклонника?

Я закончил с борщом, отпил компота и только тогда я нарушил тишину, не глядя на неё, а разглядывая свою ложку.

— Трудно читать и есть одновременно. Особенно если книга по сопротивлению материалов. Можно сломать мозг.

Она не ответила. Но в её позе что-то изменилось. Из сотен возможных сценариев моего поведения этот сухой, технический комментарий о неудобстве, явно не входил в её список вероятных.

— Привычка, — наконец сказала она, аккуратно закрывая книгу, предварительно положив тонкими пальцами закладку. — Эффективность использования времени.

— Эффективность, — повторил я, кивнув. — Знакомое понятие. Правда, обычно его применяют к механизмам.

— Человеческий мозг тот же механизм. Сложный, с высоким КПД, если не засорять его ненужными социальными протоколами. — Она отпила из своей кружки с чаем.

— Значит, вы исключили ненужные протоколы, — я позволил себе легчайшую, едва уловимую улыбку в уголках губ. — Радикально, но эффективно. Вас здесь оставляют в покое?

Впервые в её глазах, в этих чёрных глубинах, мелькнула искорка чего-то живого.

— Оставляли, — подтвердила она. Потом, после паузы, добавила: — До сегодняшнего дня.

— Моя вина, что я нарушил эту традицию, — с лёгкой улыбкой произнёс я. — Но у меня было две цели: поесть и спросить.

— Спросить?

— Про профессора Вольского. Как он вам?

Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Это был не защитный жест в попытке закрыться. Это была поза человека, переходящего в режим чистой аналитики. Она изучала меня со всё большим интересом.

— Почему вы спрашиваете? Вы первый, кто заговорил со мной не о погоде, не о моих планах на вечер и не о том, почему я «такая холодная». — в голосе было неподдельное удивление. — Вы спросили об учёбе? О Вольском. Почему?

— Потому что вы единственный человек в этой аудитории, который на лекции Грубера смотрел не на доску, а будто сквозь неё. Вы видели не формулы, вы видели саму структуру, её логику, если хотите. — Я смотрел прямо на неё и продолжал. — Простите, если я ошибаюсь, но мне кажется, что вы ищете не оценки, а знания. А из тех преподавателей, что я уже видел, только Вольский может это дать. Ну, или указать направление, во всяком случае.

Она молчала, и эта пауза довольно затянулась, но не казалось неловкой. Наконец она подняла на меня глаза и медленно кивнула.

— Вы очень наблюдательны, — сказала она, и добавила. — Для первокурсника.

— Для человека, которому интересны системы, — поправил её я. — А вы — самая интересная система.

На её тонких губах, впервые за всё время нашего диалога, промелькнуло нечто, похожее на улыбку.

— Вольский, — сказала она тихо, по-заговорщически, словно делясь секретом, — он не просто даёт знания. Он показывает трещины: в материи, в теориях, в головах. А его семинар — это вообще за гранью. Он не для тех, кто хочет лакировать действительность. Это для тех, кто готов видеть изнанку. Говорят, он видит потенциал там, где другие видят только нарушение правил. — Она сделала паузу, а её чёрные глаза сверлили меня. — А вы сами готовы к этому? К тому, что правила, которым вас учили, окажутся неполными? Или вовсе неверными?

Её вопрос повис в воздухе, ведь тут уже стоял вопрос не о мировоззрении, а готовности полностью сломать свою картину мира. Я отставил от себя уже пустой стакан.

— Я инженер, ну, будущий инженер, — сказал я просто. — Моя работа и заключается в том, чтобы видеть слабые места и либо укреплять их, либо использовать. А ложные правила есть просто ошибки в расчётах, а ошибки подлежат исправлению.

Она посмотрела на меня ещё несколько секунд, потом снова кивнула. На этот раз более определённо. Она поднялась, взяла свою книгу и поднос. Её движения были плавными, грациозными, но лишёнными всякой театральности. Перед тем как развернуться, она на мгновение задержалась.

— Меня зовут Анна, — и добавила, — Анна Витальевна. Тогда до среды, Данилов.

И она ушла, словно растворившись в толпе.

Я остался сидеть, ощущая послевкусие от этого разговора, куда более насыщенное, чем от борща. Она оказалась не просто красавицей, но ещё и мыслителем. Одиноким, возможно, даже ранимым под этой броней холодности, но обладающим редкой ясностью ума.

Я допил остатки компота, поднялся и унёс поднос. В голове, поверх планов и карт, теперь отчётливо горела одна мысль, которую я даже не стал записывать в блокнот, потому что она врезалась в сознание глубже любых чернил: «Анна. Анна Витальевна»

Но не только это я извлёк из нашего разговора. Отдельный семинар у профессора Вольского. Очень интересно, но вот как на него попасть? В расписании я такого не видел, хотя девушка мне отчётливо сказала день недели, когда он будет. И мне определенно нужно туда попасть, на это у меня были уже целых две крайне уважительных причины.

Глава 3

Переход из упорядоченного мира университета в хаос, пусть и созидательный, но всё-таки хаос, в родной уже кузнице, был как глоток крепкого купчика после разбавленного кипятком чая столовой.

Я толкнул тяжёлую, обитую железом дверь кузницы.

Первое, что привлекало сейчас в убранстве нашей «цитадели», было освещение.

Не слепящее и чадящее пламя факелов, не вонючее шипение масляных светильников и не неровный оскал лучины. Свет был ровным, мягким, молочного оттенка, льющимся из нескольких глиняных чаш, укрепленных на стенах и балках. Он не мигал, не коптил, не бросал пляшущих теней. Он просто был. Наполнял пространство, выхватывая из темноты верстак, наковальню, ряды инструментов на стене, лицо Гришки. Этот свет не слепил, а плавно распространялся по всему внутреннему периметру.

Я специально остановился на пороге, позволяя ощущениям накрыть с головой. Гришка, сидевший у верстака и что-то чинивший, поднял голову. В этом новом свете его лицо, обычно сметливое, но достаточно жёсткое, казалось иным — более сосредоточенным, более спокойным. Он кивнул, и его глаза скользнули сначала к светильникам, а потом ко мне. Взгляд словно говорил: «Я ничего не понимаю».

— Начальник, — наконец произнёс он, и в этом слове не было ни уличной фамильярности, ни казённого подобострастия. Он просто говорил, как есть. Я был начальником этого места, этого света, и этой тишины, нарушаемой только потрескиванием углей в горне и далёким уханьем совы где-то за окном.