Тонкий дом - Жаворонков Ярослав - Страница 16

И все же что-то внутри ее нефизического тела размокло, как от теплой воды. Хоть Лебедянскому она этого не сказала и продолжала в его сторону активно язвить, запахивая старую шаль на своей посветлевшей на полтона душонке.

Подумала: ребенок, большой ребенок, что с него взять. К тому же видно, что скучает, не знает, куда себя без Нины деть. А когда в его будни проникла Япония — заревновала, как ревновала к истории. Но вскоре плюнула, отпустила, свои призрачные нервы дороже, она и так при жизни натерпелась.

Она обнаружила в себе то, что рано или поздно находят в себе все призраки и призрачки, — разложение. Не себя (хотя и себя тоже), а всего вокруг.

Как померла несчастная гусеница на могиле, так помирало все вокруг Нины. Когда она подолгу сидела у одних и тех же клумб во дворе, цветы коричневели, засыхали и крошились. Когда днями лежала на кровати — постель распускалась на нити, превращалась в марлю. Псориаз поглощал стены — обои отходили, штукатурка осыпалась, из углов лезла черная плесень, дверные рамы распухали и отваливались. Электроприборы дымились, как заводские трубы в соседнем районе. Тарелки лопались прямо у Лебедянского в руках — не донесенные до стола. Нина поняла, что это все из-за нее, из-за проникновения ее призрачного мира в людской. И она поняла, почему все призрачки постоянно куда-то идут, почему им нужно идти.

Сначала ужаснулась. Потом ухмыльнулась и приободрилась: подразложить-то Лебедянскому — да за милую душу! Затем снова ужаснулась: не заслуживает он всего этого, да и квартира, их, их, ее квартира. И Нина ушла ходить. И навещала мужа время от времени, но больше не жила с ним, чтобы весь дом к чертям собачьим не обрушился на головы старух, заседающих на лавке у подъезда, и не прервал обсуждение соседей — наркоманов и проституток, тем самым нарушив мировой баланс.

Нина ходила, как и все остальные, постоянно шла, как и все остальные, оставляя за собой тонкие, как птичий след, как струя из вены, дорожки смерти, шла, как и все, по своей дороге одинокой тишины.

Впрочем, она быстро нашла применение новой особенности.

Первым делом вспомнила про начальника — руководителя отдела кадров машиностроительного завода, который постоянно хамил, приставал к ней и ее коллегам. Почти десять лет не давал прохода, а директор на поведение старого знакомого закрывал глаза.

Нина знала, где живет начальник — он как-то на Восьмое марта позвал женскую часть коллектива к себе, неловко было всем, кроме него.

Квартирка на первом этаже на этот раз была неприбранная. Нина осмотрелась. Пока прохаживалась туда-сюда, убила парочку тараканов, наступив на них своими призрачными ногами. Начальник лежал в наполовину наполненной ванне (спасибо, что пена, не видно тела), закрыв на омерзительном лице омерзительные глаза. Текла вода.

Нина присела на край ванны и долго-долго, пока не почувствовала, что все получилось, поглаживала смеситель. Потом подумала: зачем смеситель, можно сразу трубы — и принялась за трубы. В ванной, туалете и кухне, даже у батареи в комнате посидела, потерла, не поленилась. Сидела до самой ночи — трудилась.

С тех пор на начальника из всех кранов льется мутная зеленоватая вода то с темной гнилью, то с серыми комьями плесени. Батарею в комнате прорвало, унитаз раскололо пополам во время слива, и в квартиру поплыло дерьмо в обнимку с туалетной бумагой. Сантехники пожимают плечами, новые смесители ржавеют, с каждым месяцем квартира, а с ней и сам начальник, все больше пахнет тиной.

Приходить к кому-то, кроме мужа, Нина не научилась (позже ей вообще сказали, что мало к кому живому можно приходить, только к самым важным для тебя), так что довольствовалась чем могла. Она потом заглянула к начальнику еще раз, проверила, удовлетворенно кивнула и больше его не навещала.

Зато навестила продавца фруктов и овощей в магазинчике недалеко от их с Лебедянским дома. Он стоял со своими лотками где и обычно, засматривался на редких посетительниц моложе шестидесяти. Он и на Нину в свое время засматривался. Пару раз, собирая персики — «сочные, красивые, бархат — как ты», — прижался к ней в своем тесном закутке так, что больше она у него ничего никогда не покупала. Ходила за фруктами и овощами дальше по улице, всю спину надорвала из-за этой твари — столько тащить.

Теперь, став призрачкой, она день за днем гладила груши, набитые картошкой лотки проходила ладонью насквозь, дышала на эти отвратительно наливные, отвратительно живые яблоки. И весь товар у мужика чернел, подтекал, размягчался. Покрывался пушистой плесенью. Скукоживался, старея за минуту на месяц. Покупатели брали в руки плоды и сразу же бросали, с омерзением искали, обо что вытереть пальцы. Неделя, и мужика погнали. Нина очищала свой город от мрази.

Когда Лебедянский рассказал ей об увольнении из вуза, она взбесилась и сразу же собралась в дорогу — то есть проверила наличие фляжечки и сигарет и потопала к трамвайной остановке, готовясь нарёзать половину привычного круга.

Когда она через три дня выходила из кабинета завкафедрой истории, дипломы, грамоты и благодарности старого маразматика висели на стене еле держась, а то и вовсе валялись на полу — все в подгнивших рамах. Стена кишела выбоинами, темными, глубокими трофическими язвами — их пытались потом заделать, а награды восстановить и приладить обратно, вбивали все более длинные и толстые гвозди, но нет. Стена не поддавалась, тихо жила своей медленной смертью, пока в один день не обрушилась, явив заседавшему в соседнем кабинете ученому совету заведующего кафедрой с аспиранткой, бутылку вина и потухшую свечу между ними на столе.

Что сказать, знать будет. Имел наглость приходить к ним в гости, жрать ужин, рассказывать идиотские байки, раздавал ценные советы и делился бесценным мнением обо всем. А потом имел наглость попросить Лебедянского на пенсию.

Каждый раз после такой работы Нина сильно уставала и вела себя отдохнуть — прилечь где придется, на диванчике или на траве под негреющим солнцем — или даже ненадолго возвращалась в квартиру.

Ну а больше ей заняться было особо нечем. Она часто приставала, спрашивала:

— А долго еще? В смысле, вот тут мне шарахаться-то долго еще? Когда уже куда-нибудь… туда?

Но оставалась без ответа.

— Когда ты уже сгинешь, — прошептал себе под нос Лебедянский явившейся в очередной раз Нине.

— Хе-хе, — хрипнула она, выйдя из-за его спины, медленно, тяжело переставляя ноги, но как будто слегка пританцовывая бедрами и руками. Мельком заметила, что чай у него в кружке затянуло пленкой, и с виноватцей отвела глаза. — Ну? Чем сегодня порадуешь? Ой, да не жлобься ты. С кем тебе еще говорить-то, кроме меня, а? Не с алкашом же этим! Вижу же, что лицо все перекошенное. Оно, конечно, у тебя всегда перекошенное, но, хех, не настолько.

Лебедянский вздохнул, и да, действительно начал рассказывать умершей два года назад жене о том, как прошел день и как его разозлил мерзостный продюсер: этот надменный тон, эти поучения, хотя такой сосунок. И он слышал начало разговора Дани с продюсером, да, еще не совсем оглох.

Нина с развевающейся дырявой шалью полетела восстанавливать справедливость. Половину ночи угробила на поиск офиса радиостанции, еще двадцать минут — на поиск нужного кабинета, в темноте мало что разглядишь, а на большинстве дверей еще и табличек нет.

Кабинет продюсера оказался небогатый, даже и поживиться нечем. Много стульев, стол, компьютер, бессмысленный маленький шкаф. До кондиционера не дотянуться, с Нининым-то ростом.

И она решила лечь под дверью, чтобы эта сосновая махина обрушилась на придурка — может, выбьет дурь из его башки. Легла и заснула. Спала крепко, спокойно, с чувством исполнения долга, совершения благого дела.

И дверь на продюсера обрушилась — когда, войдя в свой кабинет, он провалился сквозь прогнивший пол на этаж ниже и сломал позвоночник, хряпнувшись спиной о крепкий стол в зале совещаний. Вот тогда-то дверь и прилетела сверху, прямо на башку.