Тонкий дом - Жаворонков Ярослав - Страница 9

— Все? Можно идти?

— Угу, папаня. Можьте, — махнул один из них, направляясь к домику у кладбищенских ворот.

«Хоть бы поплакал, сволочь», — думала Нина, стоя рядом со своим мужем-вдовцом.

И вот тогда перед Лебедянским открылась жизнь.

И он стоял, как баран, не понимающий, зачем на старости лет его решили выпустить из овчарни, и что ему делать, и куда идти.

Жизнь висела якорем, выпадавшим, как кишка при пролапсе, якорем цеплялась за каменистое дно. Лебедянский ненавидел свою жену. И не знал, что без нее делать. Чуть полегчало, когда она стала к нему приходить. И даже говорила лучше, чем перед смертью.

То есть перед смертью она вообще долго не говорила, ждала своего часа. На второй стадии, когда рак тела языка обнаружили, прогнозы были хорошие, положительные. На третьей — похуже. На четвертой стало ясно, что пизда цена таким прогнозам. Язык стал коричневым, скукоженным, как сгнившее яблоко, затем почернел, и рот теперь был — сплошная бездна, большая тьма за истончившимися сухими губами. Нине проводили химию за химией, с небольшими перерывами (все по ОМС, на минуточку). Она облысела и с несколько апатичным интересом подметила, что после химии волосы выпадают везде — и на лобке, и под мышками, и на ногах. Блевала, почти не ела, шумно и глубоко дышала, потому что так меньше тошнило. Ничего не могла делать, от телевизора разрывалась голова, на книжках не получалось сосредоточиться, Лебедянский только еще больше выбешивал. На фоне тихо-тихо, почти незаметно звучало радио. Нина лежала и слушала его и шум со двора, поднимающийся до их девятого этажа.

Так она дошла, стремительно долетела от второй до четвертой стадии. То есть вообще-то, конечно, эти стадии вернее было бы назвать наоборот, от четвертой ко второй. Потому что — четыре, три, два… Пуск.

Да, главными звуками в жизни Нины стали приглушенные голоса дикторов, отвратительно радостные возгласы детей с улицы, мычание и редкие реплики Лебедянского. Но частых она и не хотела.

— Сама виновата, — как-то буркнул он, когда кормил ее с ложки протертым месивом.

Нина оскорбилась тогда до глубины, до дна своей мелководной души. Она, она лежит тут с онкологией, вся из себя умирает, есть даже нормально и нормальное не может, а он припоминает ей курение и, вероятно, коньяк (врачи ей сказали, что и он — алкоголь — тоже провоцирует, да). Так оскорбилась, что плюнула этим пюре в Лебедянского, забрызгав всю постель. Тот вздохнул и молча вышел из ее комнаты.

Она не знала, хоть и подсознательно чувствовала, что он имел в виду не две пачки и полтора стакана в день, а ее саму, ее внутреннюю гниль, с которой теперь так удачно рифмовалась гниль языка.

Язык этот планировали ампутировать, чтобы метастазы не пошли в лимфоузлы. Нина этого даже ждала — как решения большинства проблем своего еще не совсем уж старческого тела; на пенсию еще не вышла, умирать не хотелось (хотя иногда, каким-нибудь вечером после вливания яда и объятий с унитазом, нет-нет да и хотелось помереть).

Но метастазы поселились везде, и умерла она быстро, скоротечно, потеряв за несколько месяцев больше двадцати килограммов. Язык, правда, ей все-таки успели отрезать, но это не очень-то помогло.

После ее смерти дни Лебедянского, как и первые недели Лары в Кислогорске, напоминали канцелярскую резинку. Обматывались вокруг одного и того же, бесконечно тянулись и не отпускали. Из вуза Лебедянского вскоре почетно уволили — отправили на пенсию. И в самом деле — стаж, возраст, подниматься до аудитории тяжело, лифтов в старом корпусе нет.

Хотя не сказать, что Лебедянский для своего возраста был прямо развалина, отнюдь.

Он выгуливал себя на небольшие расстояния от квартиры — старой, теперь бессмысленно двухкомнатной, с осточертевшим ковром на стене. Выводил себя на тропинки парка, в магазин, иногда на рынок, сажал себя перед телевизором, сажал в трамвай, по маршруту которого когда-то ездили с Ниной. В библиотеку не тянуло, да и для научных подвигов пыл угас. Навещать коллег в вузе он зарекся, все они теперь были представителями другого мира. Заказывал исторические книжки и журналы в интернете, не так давно освоенном (свидетельство живого ума!) при помощи соседа. Иногда в гости заходил шахматный алкоголик — в свое время был шахматистом-любителем, потом стал алкоголиком-мидлом, как бы сказала сейчас молодежь, и если теперь своими дрожащими руками и двигал какую-нибудь шахматную фигуру, то она разбрасывала все стоящие вокруг нее в радиусе двух клеток. Толку от соседа особо не было, но иногда выпить, посмотреть вместе телевизор, сыграть партию-другую и перекусить чем-то приготовленным его женой оказывалось неплохо. К тому же эти остатки черных, когда-то густых волос, широкое лицо, длинные руки никуда не деть — шахматный алкоголик напоминал Лебедянскому любимого ученика, который, конечно, был намного моложе и которого Лебедянский давно не видел.

Так шло и шло, длилось и длилось.

Заказанные фолианты и журналы он ходил забирать в книжный магазин, крупнейший в Кислогорске. Старинный, солидный, двухэтажный. Однажды пришел за новым выпуском исторического журнала, получил и уже направлялся к выходу. По пути засмотрелся на крутящийся стеллаж со стилизованными под старину желтоватыми открытками, крутанулся вместе с ним и протопал вглубь по проходу. Чуть дальше и чуть за большой шкаф, там дверь, скрывавшая неясные сумрачные внутренности, сердце, а то и пищеварительный тракт книжного магазина. А над дверью — скромная маленькая табличка: «Зал». Лебедянский вошел. Внутри рассаживались на стулья в несколько рядов немногочисленные посетители.

Лебедянский понял, что где-то, на каком-то повороте крутящегося жизненного стеллажа что-то перепутал, и уже собирался уйти, но в зале было очень душно, и у Лебедянского закружилась голова. Он присел на последнем ряду, обнял свой потертый, в изломах пакет и глубоко задышал. Воздух входил с трудом. Лебедянский задремал, а вернее сказать, потерял сознание.

Со стороны он выглядел относительно безобидно, и Лебедянского не тормошили. Очнулся он в окружении нескольких женщин и мужчин за сорок пять — пятьдесят, которые смотрели вперед и кивали. Там, впереди, стоял высокий козлобородый мужчина того же возраста в косой тряпичной накидке, говорил и медленно, будто его накачали транквилизатором и огрели по башке сковородкой, разводил руками.

Вот тогда и стала начинаться Япония. Вот в тот день она уже потихоньку и началась.

Лебедянский включился в речь козлобородого, когда тот переходил от пути одиночества как одной из важных составляющих концепции дзен-буддизма к практике дзадзен. Лебедянский, смахивая с себя обморочную пелену, слушал про японскую мудрость и древние японские медитации. Сначала уйти мешала слабость, а потом уходить было уже и не нужно. Стало очевидно, что все сложилось правильно, что стеллаж судьбы привел Сергея Геннадьевича именно туда, куда было надо.

Мир наконец-то обрел темп, в котором сам Лебедянский всегда и жил. Все стало неспешным, несуетливым. Лебедянский будто очутился в саду, и духота ушла.

— …обратим внимание внутрь себя… — доносилась до него неторопливая глуховатая, словно звучавшая из-под подушки, речь козлобородого. — Подбородок приподнят… спина прямая, как шест… шея вытянута, словно стебель… руки в космической мудре… не задерживаем внимание на приходящих мыслях… все несущественно… руки в космической мудре… извините, руки в космической мудре!

Лебедянский выпал из медитационной дремы из-за того, что его начали дергать за рукав. Пытаясь понять, что происходит, он смотрел, как козлобородый грубо берет его руки, кладет ладонями вверх, левую на правую, и отходит. Слева раздалось недовольное цоканье. На Лебедянского злобно посмотрела женщина с редкой проволочной бородкой и в резиновых сапогах.

Все правильно, решительно кивнул он сам себе. Все правильно, обучение — тяжелый процесс, преподавателям, наставникам всегда непросто, это он сам, Лебедянский, виноват, что не знал, что пришел просто так, не спросив, еще и уснул, он исправится, исправится, исправится. Взглянул на козлобородого пристыженно, но с восхищением. Тот, разрезая пространство рукавами, уже зажег благовонческую палочку и сказал, что теперь они все вместе проведут иссю — будут медитировать, пока палочка не сгорит. А потом можно будет купить и подписать его книги, которые вот лежат, на столике. С некоторыми из них в пакете с заломами Лебедянский вышел из книжного.