Подними завесу (ЛП) - Риверс Грир - Страница 54

Я бью кулаками в твердую, как сталь, грудь, слепо отбиваюсь и пинаюсь, пока покрытая шрамами рука не удерживает мои запястья над головой, и легко не поднимает меня на пару дюймов, укладывая на мягкое ложе из мха. Другая рука обхватывает мое горло, сжимая и заглушая мой крик. Тепло охватывает меня, когда он ложится сверху, не давая мне причинить боль нам обоим.

— Шшш, — тихо шепчет он, отпуская мою шею и перехватывая меня вокруг талии, прижимая к себе. — Шшш, маленькая птичка, я тебя держу.

— Орион, — всхлипываю я, и он крепче прижимает меня к себе.

— Ты убежала, — его зубы касаются чувствительной кожи у меня за ухом, заставляя меня задрожать и свернуться в его руках. — Хорошая девочка.

Он зарывается носом в ложбинку между изгибом моей шеи и ключицей, и вдыхает так, будто мой запах и есть кислород, который ему нужен. Облегчение и ужас все еще пульсируют в моем позвоночнике, и я извиваюсь, не в силах перестать от него отбиваться.

— Блядь… не сопротивляйся, детка, — стонет он сквозь срывающееся дыхание. — Иначе богом клянусь, я сорвусь.

Его хищный голос оседает у меня в животе и сворачивается там в тугой узел. Только я расслабляюсь в его руках, как он овладевает моим ртом, наши зубы сталкиваются, и поцелуй получается таким жестоким, что я вскрикиваю. Он приподнимает меня к своей груди, и я целую его в ответ так же яростно, пока не чувствую привкус крови на кончике языка.

Вспыхивает молния, очерчивая его крупное тело надо мной, его грудь поднимается и опускается в тяжелых вдохах, что согревают воздух, между нами. Но чувство облегчения замирает у меня в животе, когда я вижу сочащуюся кровью рану у него на груди, прямо над сердцем.

— Ты… ты ранен, — шепчу я, новые потоки слез обжигают глаза, страх разрывает грудь. Я качаю головой, сначала медленно, потом все быстрее. — Нет, нет, нет. Только не ты, пожалуйста.

Только не снова. Только не кто-то, кого я люблю, умрет, защищая меня.

Он следует за моим взглядом, потом снова смотрит на меня, осторожно касаясь моей щеки.

— Луна, — его голос смягчается. — Я в порядке. Не поддавайся этому.

Но я уже выскальзываю из-под него, вставая на трясущиеся ноги, чтобы избежать правды.

— Только не ты, — повторяю я снова и снова, не сводя глаз с его раны и пятясь назад, пока не врезаюсь в дерево. В памяти воскресает последний вздох Бенуа, и зрение начинает плыть. Рыдание разрывает мою грудь. — Пожалуйста. Только не ты, Орион, только не ты. Я не могу. Я не могу потерять тебя.

Он прижимает меня к коре, пряча от страшного, жестокого мира. Одна рука обвивает мою талию, вторая обхватывает голову на стволе дерева, не давая убежать.

— Луна, хватит. Я здесь.

— Ты ранен, ты ранен, ты ранен, — задыхаюсь я, сгибаясь пополам и вцепляясь в его футболку так, будто могу удержать его в этом мире, пока мое тело корчится в агонии, пробирающей до глубины души. — Что, если и ты умрешь? Я не могу тебя потерять. Я не могу, Орион, просто не могу. Пожалуйста. Не о-оставляй меня.

Он тихо ругается и прижимает меня крепче к себе, заставляя выпрямиться.

— Ну, Луна? Ну, ну, ну. Послушай, — он обхватывает мою голову, вынуждая посмотреть вверх, и нависает надо мной, становясь всем, что я вижу. — Послушай меня, детка, — велит он, слегка встряхивая меня так, что я всхлипываю. Его руки у меня на талии и затылке сжимаются сильнее, голос ожесточается. — Я никогда тебя не оставлю. Никогда. Клянусь. Хорошо?

Он стряхивает с плеч куртку и отбрасывает ее в сторону и одной рукой снимает футболку через голову, отправляя вслед за курткой. От вида кровавой раны я начинаю рыдать еще громче.

— Нет! — я пытаюсь вывернуться, но он перехватывает мою руку и прижимает ее к порезу, что рассекает надвое его родимое пятно в виде черепа.

Кровь согревает мою руку, а его хватка на талии заставляет меня стоять прямо.

— Почувствуй меня, Луна. Я жив. Мы оба живы.

Мой взгляд останавливается на наших руках, и я чувствую биение его сердца, быстрое, но сильное. Кровь не льется сквозь мои пальцы, как должна была бы из глубокой раны. Она и правда перестала идти?

Я замираю, вопросительно поднимая на него глаза. Он отводит мою ладонь в сторону, показывая разрез поверх самого толстого места на шраме в верхней части черепа.

— Плохо целился, — говорит он. — А я — везучий. Удар был неглубокий, и шрам меня спас.

Его печальная улыбка уступает место решимости, от которой темнеет его взгляд и сжимается челюсть.

— Я здесь и никуда не уйду.

— Ты здесь, — мой голос надламывается от вида того, как багровые ручейки струятся по буграм и впадинам его мышц, когда те сокращаются от каждого вздоха. Их не столько, чтобы они угрожали жизни. В конце концов, они означают, что он все еще жив.

Прежде чем я снова встречаюсь с ним взглядом, надежда вместе с какой-то дикой потребностью оседает глубоко внутри меня.

— Ты здесь.

Он кивает и повторяет ровным голосом:

— И я никуда не денусь.

Дождь смывает грязь с наших тел, оседает тяжелыми каплями у меня на ресницах, когда я наконец по-настоящему его вижу. Вижу искренность его клятвы, адреналин, все еще поглощающий нас обоих.

Его отчаяние.

Его голод.

Его желание.

Я вздрагиваю. Я настолько на одной волне с ним, а он со мной, что я буквально вижу, чувствую момент, когда все меняется.

Его ладони до боли сжимают мою талию и руку, будто мы движемся в танце. Я радостно приветствую эту боль, потому что она значит две вещи.

Он жив.

И я тоже.

— Покажи мне, — я прикусываю губу, позволяя собственному желанию отразиться на лице, прежде чем умоляю: — Пожалуйста. Покажи мне, что мы живы.

Его челюсть дергается. Потом, выругавшись на выдохе, он отпускает меня и пятится к небольшому выступу земли, покрытому мхом. Его руки сжимаются и разжимаются, пока наконец он не запускает их в волосы и не сжимает затылок. Кажется, будто каждая мышца в его теле сопротивляется тому, как он сдерживается, а его горящий взгляд раздевает меня донага, поднимая завесу над всем, что я скрывала всю свою жизнь… и остается полным желания.

Когда он выдыхает через нос, опускает сжатые в кулаки руки и наконец начинает говорить, мое сердце бешено колотится.

— Я не смогу быть нежным. Не сейчас, — рычит он. — Не когда я ждал тебя так охуенно долго, и в итоге чуть не потерял.

Он почти подрагивает от чего-то, что темнее гнева, глубже похоти. Чего-то знакомого, потому что чувствую то же самое.

— Я не хочу твоей нежности, — отвечаю я. — Мне нужна твоя ярость.

— Блядь, — его челюсть сжимается, потом он качает головой. — Ты сама напросилась, маленькая птичка.

Он подается вперед, его взгляд прикован к моей груди. Его пальцы скользят по верху моего промокшего лифа, прежде чем он подхватывает его обеими руками. Одним резким движением он разрывает лиф пополам, и моя грудь открывается холодным струям дождя. Я вскрикиваю:

— Орион!

— Тише, — его взгляд скользит от меня к покрытой мхом земле и обратно. — Повернись.

Я сглатываю, сердце грохочет, как гром. Медленно, с кружащейся от предвкушения головой, я поворачиваюсь.

— Хорошая девочка. А теперь на колени.

— Ч-что? — мое сердце замирает. Я пытаюсь обернуться, но его рука обхватывает заднюю часть моей шеи.

— Я сказал… — его голос звучит как теплый, властный рокот в моем ухе. — На колени, жена.

У меня перехватывает дыхание. Страх смешивается с адреналином и безрассудной жаждой. Прежде, чем я успеваю сдвинуться, он ведет меня, пока я не упираюсь коленями в мягкий мох.

Он отпускает меня, и через секунду сзади слышится позвякивание его ремня, мокрая кожа скользит с шипением. Когда я осмеливаюсь оглянуться назад, он пожирает меня взглядом, дрожащими пальцами расстегивая ширинку. Трясущимися руками он снимает джинсы вместе с боксерами, выпуская на свободу уже ставший длинным и твердым член. Он обхватывает его рукой, один раз проводит по всей длине, с силой сжимая влажную головку.