Подними завесу (ЛП) - Риверс Грир - Страница 61

У меня появляется идея. Это не излечит боль в ее сердце, ничто не в силах сделать этого, но есть причина, почему этой традицией пользуются поколениями. Может, та часть ее души, что принадлежит Аппалачам, почувствует это и получит хоть грамм утешения.

— Я знаю, что может помочь, — я беру из угла банку самогона, подписанную черным маркером «П.Р.».

Она вопросительно поднимает брови, и я поднимаю руку.

— Дослушай меня до конца. Здесь у нас есть традиция. Прощальный тост.

— Тост? — не особо веря, переспрашивает она, глядя на банку.

Я киваю.

— Я не могу объяснить, как именно, но нам помогает так прощаться. Все равно будет чертовски больно, но, когда мы отдаем уважение, что-то в нас излечивается, я думаю.

Я протягиваю ей руку, как когда мы танцевали вместе, и надеюсь, что она доверяет мне достаточно, чтобы ее принять.

Долгое, болезненное мгновение она смотрит на Бенуа. Потом она отвечает, и ее голос едва громче шепота.

— Хорошо.

Она осторожно, почтительно кладет его на пол. Потом берет мою руку, и от ее прикосновения мое сердце колотится, как барабан. Я помогаю ей встать и веду ее к печи, брошенные угли в которой почти потухли.

Когда я поднимаю самогон к горе на севере, в глазах Луны вспыхивает любопытство.

— За мертвых, что ушли раньше, — торжественно говорю я, ставя банку на плиту. Потом поднимаю ее снова, теперь за Бенуа, и немного выливаю в печь. — Покойся с миром, дорогой дух, отныне и навеки.

Когда я опускаю банку в ее дрожащие руки, ее глаза вспыхивают. Ее голос ломается, когда она повторяет памятные слова.

— За мертвых, что ушли раньше, — она поворачивается к Бенуа. — Покойся с миром, лучший друг… отныне и навеки.

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ.

Полет Уайлдов

28. Луна

Признание.

Орион все время молчал. Не потому, что я его забалтывала, как пару дней назад, и не потому, что я тоже молчу. Нет, это тяжелая, напряженная тишина, как бывает вокруг, когда выстрелы отгремели.

Пока я пытаюсь выяснить, что происходит, цикады вовсю ведут друг с другом разговоры, и их постоянное жужжание наполняет ночь белым шумом. Воздух между нами сгустился от невысказанных чувств, похожих на те, от которых я раньше убегала.

Но мой друг только что умер. На моих руках. После такого любые чувства — просто детский лепет. Я не смогла бы убежать от этого, даже если бы попыталась. А я и не хочу. Больше нет.

Тост немного успокоил мои обнаженные нервы, и как и сказал Орион, я не могу объяснить, почему. Но он принес завершенность, которой хотел бы Бенуа, и дал нужную паузу перед похоронами.

Единственный способ как следует оплакать его — вернуться домой. А это значит, что я должна подниматься в гору к его машине в потасканном костюме из Лебединого озера, слишком большой по размеру кожаной куртке, изорванных атласных балетках и с лодыжкой, отекшей до размеров бейсбольного мяча, перетянутой обрывками фатина, держащимися на соплях.

Так что да, молчание Ориона меня выматывает, как минимум потому, что мне нужно на что-то отвлечься от того факта, что я превращаюсь в огромную бомбу. И сидя возле разведенного им костра на безопасных землях Фьюри, я по-прежнему ломаю голову над тем, что изменилось, между нами.

Сначала я думала, что все дело в том, что он не смог дозвониться до братьев и каждый звонок уходил на автоответчик. Но кажется, он списал это на то, что «когда мужчины Фьюри должны защищать своих жен, остальное для них неважно», что показалось мне смешным, когда я про это подумала. Потому что Брайли попросту разнесла бы Дэша, если бы он ее так назвал. Маленькая трусиха Люси убежала бы в ту же секунду, как Хэтч посмотрел бы на нее, как Орион на меня.

Когда я вычеркнула это из списка причин, то подумала об Уайлдах. Конечно, Орион волнуется насчет них. Поэтому мы и движемся с настолько большой скоростью, насколько позволяет мое тело.

Мой болевой порог возвращается к нормальному, невыносимая усталость выжигает гипоманию, как солнце туман сегодня после обеда. Конечно, эпизоды гипомании далеко не идеальны, но реальность этой болезни такова, что маниакальные эпизоды дают свои преимущества… но, на самом деле, нет.

Последнюю часть мама вдалбливала в меня, да я и сама в этом убедилась. В глуши затянувшийся эпизод мог бы стать катастрофой, так что я рада тому, что успокаиваюсь. И лишь надеюсь, что мы успеем оказаться в безопасности до того, как мое настроение сделает то, что и всегда. Скатится вниз.

Кажется, в моей голове тоже полно всего. Так что если я не могу понять, почему он так молчит, то может, хотя бы узнаю ответы на свои вопросы.

— Один из Уайлдов был в шоке, когда увидел у меня нож, — начинаю я. Взгляд Ориона перемещается с костра на меня. — Почему? Это же просто нож. Женщинам тоже можно ими пользоваться. Или у Уайлдов девочки все делают ложкой?

Он усмехается, но совсем не весело.

— Это не «просто нож». Это нож Фьюри. Здесь свои правила, касающиеся оружия. Первое — не трогай оружие мертвеца. Второе — семейные ножи священны. Фьюри получают свои после Недели Испытаний. С того момента мы никогда и ни за что с ними не расстаемся. Если только не отдаем тем, кому полностью доверяем и кем дорожим.

На этих словах я перестаю дергать коленом.

— И ты отдал свой мне.

— Да, маленькая птичка. Я отдал свой тебе, — он печально склоняет голову. — Надеюсь, теперь ты понимаешь, что я готов отдать тебе все. И что ты можешь все мне доверить. Ты знаешь это, правда?

Я медленно киваю, не понимая, почему это звучит одновременно как клятва и мольба.

Через секунду он вздыхает, будто разочарован. Его взгляд возвращается к огню, и мы опять погружаемся в неловкую тишину. Я надеялась, что отвлеку его этим вопросом, вытащу его из его собственных мыслей, как он меня пару ночей назад, но кажется, я сделала только хуже.

Темные круги у него под глазами выглядят больше в свете огня. Отросшая щетина кажется мягкой наощупь, но из-за нее будто западают щеки. Он сидит напротив меня на бревне, которое притащил на место нашей стоянки, упершись локтями в колени, и руки безвольно свисают между его ног.

Что-то пожирает его изнутри, и в моей голове возникает образ того, кто все спровоцировал и кого я пыталась не упоминать.

— Что тебе сказал мой папа? — спрашиваю я чуть резче, чем собиралась.

Что-то вроде вины вспыхивает в его подсвеченных огнем глазах.

— Черт, — сглотнув, он проводит рукой по волосам. — Это не то, чтобы был твой папа, — я озадаченно морщу нос, и он продолжает. — Твоя мама.

— Моя мама? — усмехаюсь я. — Что, бога ради, она могла…

Слова застревают в горле, когда он достает из кармана джинс баночку с лекарством. Ту, что была у Бенуа.

Черт побери.

Орион вертит ее в руках, внимательно разглядывая, потом поднимает, держа между указательным пальцем и большим.

Когда он наконец начинает говорить, его голос звучит жестко.

— Почему ты не сказала, что у тебя биполярное расстройство?

Впервые за эти дни я не могу ответить. Мой язык буквально не шевелится, губы склеились вместе, зубы сжались. Щеки горят сильнее, чем огонь костра.

Но он не отступает, как всегда терпеливо ждет.

Я сглатываю.

— Это она тебе сказала?

Он кивает и легко перекидывает баночку из одной руки в другую.

— Это была не ее тайна, чтобы вот так рассказывать, — огрызаюсь я, стараясь найти в себе злость, возмущение, хоть что-нибудь кроме унижения, которое я знаю, что не должна чувствовать.

— Ха, давай без этого, — возражает он. — Она просто мать, которая беспокоится о дочери. И ей не пришлось бы ничего говорить, — он указывает на меня баночкой и говорит с нажимом, — если бы ты рассказала. Так что… — его голос смягчается. — Почему ты этого не сделала?

Мой язык по-прежнему приклеен к небу.